Нестор (Онуфриевич) Бегемотов
Федя Секер
Стил Стар Хоррис
ФРОНТЫ
Хроника Смутных Времён

Роман в трёх частях и 66 главах
Часть первая
ТРЕТИЙ ФРОНТ
 
(*) Судя по архивным записям имперской Канцелярии, которые Со-авторы использовали в данном труде, действие этой повести происходит задолго до Отсосовских событий, описанных в повести «Рулетка» и много ранее возобновленных боев, иллюстрированных в «Дивизии Секера». К сожалению, Со-Авторам так и не удалось установить название Столицы Империи, возможно что это, так называемый, Тоже-Париж.
1.
Над шестым Столичным Пехотным юнкерским корпусом безмятежно палило солнце, освещая длинными желтыми лучами пыльные казармы, штаб, в котором за дубовым столом дремал начальник заведения — доблестный майор Секер, и плац для строевой подготовки.
В центре плаца стояла почти развалившаяся дощатая трибуна, построенная в незапамятные времена по случаю так и не состоявшегося приезда в корпус государя Императора. Как раз в те дни государь Император сбежал за границу, а развалины трибуны безуспешно пытались заслонить четыре фанерных щита, на которых в парадном шаге застыли юнкера с лицами недельных удавленников.
Сейчас на плацу был выстроен взвод юнкеров первого курса, только что отшагавший строевым шагом двадцать периметров вокруг трибуны.
Юнкер Блюев стоял в середине строя, пряча глаза от взводного и мечтая затянуться папиросой. А перед строем вышагивал поручик Слонов, пьяный так, что его шатало из стороны в сторону. Видимо, он хотел бы остановиться и распустить строй юнкеров по казармам, но просто не мог это сделать, чтобы не упасть. Юнкера провожали его своим по обыкновению тупым и ничего не выражающим взглядом.
Поручик Слонов был небольшого роста, что на плацу, впрочем, было не заметно, с прорастающим сквозь китель животом и приятной пропитой физиономией. С поручика можно было бы ваять или писать маслом офицера.
В душе Слонов был чрезвычайно добр и отзывчив на ласку, правда, пока не выпадало подходящего случая это показать. Он мог бы заплакать над убиенной собакой, но со скорой руки, и при наличие патронов, пристрелил бы и инвалида.
Наконец взводный остановился, широко раскорячив ноги, прямо перед вмиг осиротевшим юнкером Блюевым.
— Н-н-ну? — свирепо рявкнул поручик, да так, что Блюев отпрянул во вторую шеренгу, которой, кстати, не было.
Сам не ожидая от себя такого рыка, Слонов задумался и потерял над собой контроль... Его рвало на плац необычайно долго (на самом деле, минут восемь), после чего, Слонов вытер рукавом мундира шершавый рот и промолвил: «Блюев!..»
— И-я! — взвизгнул названный юнкер, инстинктивно вылетая на несколько шагов вперед.
— Убрать! — скомандовал Слонов ткнул перстом себе под ноги.
Блюев замялся, но опасаясь получить по лицу, сбегал в казарму за шваброй и приступил к уборке в опасной близости от командира взвода.
— Наблевал тут, скотина, убирай теперь! — сказал непоследовательный Слонов, после чего отвернулся от юнкера к безмолвному строю и стал мочиться, очевидно, забыв расстегнуть штаны.
— Эй, малец! Ты меня своей мокрой тряпкой не цепляй! — сказал он через минуту. — Все штаны замочил, гад!
Шокированный Блюев не отвечал. Изумившись, Слонов обошел Блюева вокруг и зловеще хмыкнул.
— Юнкер! Кругом! — приказал он, и когда Блюев повернулся, дал ему еще и ногой под зад, да так, что бедный Блюев отчетливо приуныл.
— Ты должен помнить, скотина, что казарма — это есть святая святых, и при гажении возле нее, через силу потом нюхать надо!.. То есть, не гадить, — потому что запахом неприятно! И, к тому же, пропадает сама идея!..
Было известно, что Слонов мог поучать юнкера хоть до отбоя, но тут на плац пожаловал майор Секер, начальник учебного корпуса.
— Ну, как успешно проходят занятия, поручик? — спросил тот с прононсом, невозмутимо забрав поручика Слонова под руку.
— Скоты эти юнкера. Раньше-то лучше были, — хрипло выдавил из себя Слонов. — Ни манер, ни образования. Только и норовят что гадить...
— Гадить? — расстроенно переспросил Секер.
— Ну да! Они вскорости в императорской комнате гадить будут! В карцер бы их посадить!.. — мечтательно сказал Слонов.
Взвод безмолвно стоял по стойке «смирно», пожирая глазами своего любимого командира. Майоре Секер был для юнкеров идеалом. В нем они находили для себя пример для подражания. Любой из юнкеров души в нем не чаял, и при случае мог бы погоны отдать, чтобы спасти своего майора.
— Ну зачем же в карцер? — удивился Секер, почувствовав всеобщее обожание. — Пусть лучше в оперу, так будет даже лучше... У вас там знакомая актриска есть, поручик?
— Есть, — прохрипел Слонов. — Будет им опера и актриска...
— Ну что ж, — загадочно пробормотал Секер и удалился.
Не успел он вернуться к себе в штаб, как Слонов подал новую команду.
— Подрав-няйсь! — возопил он, распугивая подступающие глюки. Юнкера испуганно подравнялись.
— Итак, господа, — Слонов выдержал драматическую паузу, видимо, подавляя очередной приступ рвоты. — Завтра будет марш- бросок. Тридцать верст!
Ряды юнкеров исторгли безмолвный стон.
— Ничего себе начал, — скептически подумал юнкер Адамсон.
— Тридцать верст туда, — продолжал взводный, — и сорок обратно. С полной выкладкой! А теперь — раз-зойдись!..
Юнкера, валясь с ног от усталости и валя при этом друг друга, побрели в казарму. Возмущенные порядками взводного, все пытались как-то оскорбить въедливого Слонова, а юнкер Адамсон, дернув за рукав Блюева, значительным тоном, но шепотом, резюмировал:
— Этому гаду надо темную сделать...
— Как это? — переспросил, расстроенный строевой подготовкой, юнкер Блюев.
— Темную — это значит на плацу нагадить, а на него свалить, — доложил Адамсон, а затем уточнил. — Или вломить как следует...
Озадаченный Блюев испуганно оглянулся и подумал, что в общем-то, это было бы неплохо, но чтоб Блюев при этом не участвовал...
2.
Тросточка из черного дерева, которой обычно вооружался майор Секер, всегда внушала романтическую зависть юнкера Блюева. С еще большим почтением последний отнесся к появлению в казарме самого Секера.
В этот момент Блюев стоял на тумбочке, без сапог, но в фуражке, отдавая честь электрическому чудо-выключателю.
— Вот и еще один день прошел, — сказал Блюев, когда проем двери обнаружил майора Секера. Блюев смешался.
— Юнкер Блюев, если не ошибаюсь? — приветливо произнес Секер, показывая на него своей тросточкой и разя ароматом одеколона из Тоже-Парижа.
— Так точно, господин майор!
— Слезайте, что ли.
Блюев соскочил с тумбочки, поправляя дыхание и уставные синие трусы. Весь взвод, только что с необычайным интересом следивший за манипуляциями Блюева, сделал вид, что спит тяжелым сном, ворочаясь и разнообразя в казарме воздух.
Невозмутимый майор Секер, между тем, продолжал:
— Я хотел бы, господин юнкер, чтобы вы взялись за постоянный выпуск ведомостей училища. Неудобно как-то, приедет когда-нибудь к нам чиновник из Столицы, а здесь как в хлеву у быдло, один кирзач —
и никакого изыскуства... Между тем искусство — это, знаете ли, десерт, или даже аля-фуршет. Поверьте мне, в некотором известном смысле, и шерше ла фам.
Секер величаво вздохнул, как бы переживая сказанное.
— Юнкер Блюев, — доложил юнкер Блюев.
— Я назвал бы эти ведомости «На посту» или «У ружья», в общем, как-то аристократично и в то же самое время — по боевому. С одной стороны, чтоб сразу бросалось в глаза, и во-вторых, чтобы каждый мог видеть это немедля... Вот такая задумка, милостивый сударь...
— Юнкер Блюев, — доложил юнкер Блюев.
— Завтра вы можете не ходить на плац, а заняться исключительно ведомостями. И обязательно в том смысле, в котором я только что пояснил.
Загадочно пожелав «приятных снов» и чему-то мечтательно улыбаясь, майор Секер удалился. Исчез он так медленно, что трудно было уловить тот момент, как он, собственно говоря, покинул казарму.
Блюев помотал головой и снова полез на тумбочку, чтобы закончить ритуал ушедшего дня. Отсюда, через окно, ему было отчетливо видно, как на плацу при свете луны вышагивает, тренируясь, худосочный юнкер Хабибулин. Юнкер старательно размахивал руками и высоко задирал ноги, показывая, что из его сапог торчит половина несвежей портянки.
— Ать-два! — говорил сам себе Хабибулин, двигаясь в обход плаца и исчезая из видимости Блюева. — Плохой дела! Буду плохо ходить, Слон накажет. Два наряд вне очередь!.. Ать-два!.. Ать-два!..
3.
Утро окружало весь пехотный корпус ароматом кирзача, потом старательного юнкера Хабибулина, перегаром взводного и вестями со столовой.
Пока юнкера вышагивали на плацу, выполняя указания Слонова, юнкер Блюев, примостившись на курительной лавочке, устроил на коленях планшет. В качестве раздумий он слюнявил карандаш.
На бумаге уже отразилось его героическое настроение, проистекавшее от того, что Блюев не маршировал с остальными. Пока это была исключительно ритмика будущих строк, позднее Блюев намеревался подобрать хорошие и по делу слова.
«Пуля дура — штык молодец,
Всем самураям настанет гнездец!
Полковник с трибуны крикнул — «Ура!»
И с перепугу себя обосфал!
Третие сутки идет наш парад,
Сидра достал я — и этому рад.
Смело мы ринемся в бой на врагов,
Еду в обозе. Вперед! Бей жидов!»
Неспешно обходя с наветренной стороны строй юнкеров, к Блюеву приблизился майор Секер. Юнкер, осеняемый вдохновением, записывал в этот момент следующее вечное двустишие:
«Ринемся в бой мы с призывом «Ура!»
Тот, кто не с нами, тот — самурай!»
Блюев упоенно взмахнул рукой и жирная капля чернил влепилась прямо в парадный китель майора.
— Поберегите силы для битв, господин юнкер, — мягко заметил Секер, по обыкновению не злобясь.
Блюев в ужасе обмер и вскочил на вытяжку, рассыпая листки по земле. Поднимая их по одному, майор с явным и аристократическим любопытством стал изучать вирши воспитанника.
— Ну что же, господин юнкер, — сказал он, возвращая листы Блюеву. — Похвально, что вы отозвались на мою просьбу. И это достойно всяческого одобрения. Вот только в поэме вашей чувствуется присутствие... э... слов неблагородных. Вы же, кажется, дворянин?.. Постойте, вы что же, и с женщинами так общаетесь?
— Никак нет, господин майор, — смешался Блюев, — то есть, так точно... Я хотел сказать, что я с ними не общаюсь...
Юнкер кротко понурил голову, исподлобья осматривая майора.
— И весьма напрасно, батенька... Женщины это — статус кво, скажем так, же ву зем... Да, вы и сами догадываетесь... А что касается ведомостей, то так писать рифмы не годится, господин юнкер! — посуровел Секер. — Офицер должен отдавать себе отчет — офицер он или быдло. Придется мне все-таки заняться вашим воспитанием... Вольно, юнкер!
Задумавшись, Секер отчего-то пожал Блюеву руку и заторопился, ибо принесло ветер с плаца, где дышал пьяный по случаю Слонов, продолжая любить своих воспитанников.
Блюев же отметил, что Секер все же бывает не в себе, хотя и аристократичен до мозга костей.
4.
На вечерней поверке поручик Слонов долго расхаживал перед строем, блестя сапогами, начищенными юнкером Хабибулиным, а потом приказал явиться на культурное мероприятие, организованное майором Секером.
— Господа! Говорят, вы совершенно не умеете обращаться с женщинами! Господин майор лично поведет вас в дворянское собрание, — сказал поручик, щурясь от пьянки.
Юнкерам было дано десять минут, чтобы переодеться в парадное платье и вообще привести себя в пристойный аристократичный вид. Весь взвод сломя голову бросился в казарму.
Блюев и Адамсон столкнулись возле своих коек.
— Блюев, простите радушно... Вы, кстати, не гомосексуалист? — осторожно спросил Адамсон.
— Нет, — удивился, извиняющийся Блюев.
— Дайте честное слово, — попросил Адамсон.
— Честное слово будущего офицера и потомственного дворянина, — сказал гробовым голосом Блюев.
— Не верю, — буркнул про себя Адамсон, но с чувством пожал Блюеву руку.
Тотчас после этого, Адамсон быстренько скинул рейтузы и облачился в такие же, но заметно более чистые.
Наконец строй юнкеров вывалил за ворота. Впереди, сверкая орденами, с обнаженной саблей, мерно выступал майор Секер. Взводного Слонова во избежании паники среди населения, везли в майорской двуколке. Слонов вовсю развалился на заднем сидении и смотрел благодушно, но все равно походил на арестанта.
Столица уже сверкала вечерними огнями. Повсюду шумело беззаботное людное гуляние. На тротуарах продавались дымящиеся пирожки, вызывая своим запахом аппетитную икоту. А по мостовым проносились раззолоченные экипажи.
Майор Секер уже второй час водил строй юнкеров по Столице, чтобы «дать пообвыкнуться к гражданской жизни» (или хоть что- нибудь о ней вспомнить). В действительности, он запамятовал где находится гнездо дворян — «Клуб Столичных Аристократов» и теперь был в поисках затерявшихся, одному ему ведомых, примет.
— Кажется, это здесь, — наконец обрадовался он, останавливаясь у большого двухэтажного особняка с колоннами. Газовые фонари у подъезда ярко освещали подъезжавшие и отъезжавшие экипажи с наглухо зашторенными окнами.
— Господа юнкера! Правое плечо вперед, левый рукав назад, шагом марш! — негромко скомандовал Секер и приоткрыл дверь.
Чеканя шаг и не решаясь нарушить строй, первая шеренга юнкеров вперлась в гнездо дворян. Блюев был отброшен в сторону и намертво зацепился ножнами сабли за дверную ручку. На крыльце образовалась свалка, из которой сразу же почему-то явственно запахло самыми чистыми рейтузами Адамсона. Майор Секер, вошедший в дворянское собрание первым, с отчаянием вознес взор к потолку, где и обнаружил непристойную фреску. Майор в смущении отвел глаза и потому успел заметить и отскочить в зал от втолкнутого под напором толпы Блюева.
— Господа, это какое-то дерьмо! — представился присутствующим юнкер, врезаясь головой в мраморную колонну.
— Господа юнкера! Нам не здесь надо! — косноязычно подтвердил майор Секер, пытаясь пробиться обратно на улицу, однако, хорошо ему знакомая Мадам Снасилкина-Шестью уже спускалась к юнкерам со второго этажа.
— Чего желают благородные господа-с? — игриво спросила она, наслаждаясь дымом своей длинной черной сигареты.
Из безликой толпы юнкеров сразу же выскочил легко опознаваемый в своем волнении поручик Слонов.
— Все-ех! — захрипел он и, опрокидывая толпу, минуя Мадам Снасилкину, бросился на второй этаж.
Майор Секер, предвидя в силу своей образованности дальнейшее, спешно ретировался, оставляя своих воспитанников в стане врага. С верхнего этажа с содомовскими криками посыпались девицы.
— Юнкер! Какая милашка! Этот — мне! — визжали они, обвешивая собою молодых дворян и желая с ними попрелюбодействовать.
Блюеву не досталась смуглая красавица — куртизанка, раздетого вида, впившись губами в его рот, повлекла его в комнату и только там дала вдохнуть воздуха. Правда, не надолго.
Юнкер Блюев, стушевавшийся и робкий, сразу же отодвинулся от куртизанки и подошел к зеркалу. Блюев признал, что выглядит он блестяще, вот только сабля вызывала у него некоторое беспокойство.
«Надо бы почистить саблю. Блестит плохо», — сосредоточенно подумал он.
Куртизанка тем временем уже открыла бутылку «Салюта» и наполнила себе бокал, в то время как Блюев наконец почувствовал близкое присутствие женщины и ее неуловимые глазу очертания. Он припомнил, что в пору мужания уже любил одну барышню с соседской улицы. Без интима, но все же тайно. Блюев приосанился и, вместе с тем, почему-то представил сцену еженедельной выдачи портянок.
— А ты красивый, мальчик, — подыгрывала ему корыстная куртизанка. — Иди ко мне, что ли...
Блюев отчего-то засомневался и теперь тупо смотрел как девица раздевается, обнажая любвиобильные места и обвислые груди.
«Неужели придется фрахтаться?» — с ужасом от неизвестности спрашивал он себя. Девица искусительно подпрыгнула на диване и сказала:
— Деньги вперед.
Видимо, это должно было возбудить Блюева. Может быть, даже более. Это его возбудило.
— Какие деньги?
— Сто рублей, конечно... И ванну из сидра...
— Ты что, девка, с дуба рухнула? — изумился Блюев.
Лесбиянка обиделась:
— Обслуживай вас тут, вшивых.
— А тебе что, бесплатно — жалко, да? Тебе значит, офицеру не угодить?
От мысли, что он когда-нибудь будет поручиком, а с женщинами за бесплатно до сих пор сложности, Блюев пришел в раздражение.
Выхватив парадную саблю наголо, он стал гонять наглую самолюбивую девицу по комнате, пока не выставил ее кончиком сабли в коридор. Здесь он заметил, что оказался не одинок — в пансионате Мадам Снасилкиной-шестью стоял гам от женских взвизгиваний и рокота бескомпромиссных юнкеров, воспитанных Слоновым.
Охота на лесбиянок продолжалась с переменным успехом до прихода толстого жандарма, который арестовал одну невыдержанную девицу, успевшую дать пяти юнкерам, и сумевшую, впрочем, не получить при этом никакого удовольствия.
Дождавшись третьего свистка жандарма, все разбежались. Оставшись в одиночестве с куртизанкой, полицейский углубился в изучение возбуждающих картинок, нарисованных на стенах. В этот критический момент наверху открылась еще одна дверь и с криком — «А ты, гнедик, сюда больше не приходи!» — были выброшены два сапога, начищенных накануне юнкером Хабибулиным. Вслед за ними вылетел сам поручик Слонов. Так и не получивший желаемого, он, не разобрав, накинулся на жандарма.
Тот именем закона, ударяя при этом по голове дубинкой, успокоил возбудившегося Слонова и отправил его вместе с девицей- лесбиянкой ночевать в участок. В участке уже расположились почти все юнкера его взвода и ряд городских девиц, задержанных за самоволку имперским патрулем.
5.
Конечно же, больше всех о знакомстве своих воспитанников с девицами из «дворянского собрания», переживал сам майор Секер. Особенно он разволновался, когда получил анонимное донесение Слонова о том, что некоторые из юнкеров заразились в «гнезде дворян» и тяжело перенесли СПИД.
Секер поручил ветеринару Мерзивляну старательно осмотреть срамные места воспитанников и выявить заболевших, на что Мерзивлян решительно отказался. Дело вовсе не в том, что он опасался заразиться, хотя и это, само по себе, немаловажно, просто никаких лекарств у Мерзивляна сроду не было. Вместо того, чтобы выполнить указ майора, ветеринар подкупил адьютанта Секера, Палыча, двумя литрами чистого, как слеза младенцы, сидра и попросил его отправить всех юнкеров на Маневры. Уже после выпитого литра Палыч согласно закивал головой, обещая обо всем договориться с Секером, и Мерзивлян вконец ему доверился и успокоился.
А Блюеву накануне выхода на Маневры снился эротический сон.
Идет Блюев в штатском по городу, и удивляется всему, чего бы не встретил. Причем, встречает он вещи престранные: плакат прибитый к стене — «Размножение на улице запрещено», другой плакат — «Гадить и плеваться на улицах — запрещено», третий плакат — «Кто гадит в лифтах — тот ублюдок», но мало этого, и еще один — «Называть городового быдлом — Сибирь.»
И представьте себе, ни одной липкой путанки, ни одного брошенного пьяного или окурка. На Блюеве скотноподобное штатское платье, в котором чувствуешь себя иностранцем. Люди вокруг — тоже какие-то вроде не родные, не русские, а трезвые, на вид милые и опрятные.
Ткнулся было к одному из них Блюев с претензией — «Мужик, курить не будет?», так тот отвечает изумленно — «Здесь, сударь любезнейший, не курят, сам вообще не курю — и вам не советую.»
Блюев с досады от сказанного чуть было не впялил мужику, но растерялся. «Куда же я попал? — задумался он. — На Же не похоже, да и на Отсосовк, поди, тоже...
Идет дальше и щипает себя за зад, чувствует будто все со вчерашнего перепоя ему мерещится. Похмелиться надо бы, а тут напротив вывеска во всю стену — «Купец Членпродамсвоев. Закусочная. Охраняется Гильдией Купцов.»
Удивился Блюев: такие заведения с детства за три версты нюхом чуял, а тут не заметил. «Может, во сне сидр чем другим пахнет?» — думает он, открывая тяжелую дверь.
За дверью явилась юнкеру длинная зала, ковром застланная, посередине — стол, заставленный явствами, а у дальней стены — стойка с бородатым буфетчиком.
— Эй, любезнейший! — кричит Блюев и чувствует, что кричать-то он кричит, только слова совсем не те получаются. Что-то вроде «бисм-илла иль-рахман ар-рахим, кильды-бульды сыкозик».
Крикнул снова — все хуже и невразумительнее вышло. И тут Блюева осенило — А ведь здесь нет сидра-то! А что есть — неизвестно.
«Я ведь сам мечтал о таком вот мире, где нет сидра и быдло вокруг не видно», — думает так Блюев, и снова рот разинул от удивления.
«Вот оно — все иначе, и я, вроде, другой уже стал, здесь как-то непривычно, так и хочется буфетчику в репу и не объяснять ему ничего.»
Думает так себе Блюев, а сам идет к стойке, и вдруг все смешалось у него в глазах, и он ощущает себя совершенно голым, и к тому же не мужчиной, и даже не девушкой, а толстой женщиной. «Ай!» — думает Блюев, и тут выпрыгивает откуда-то из кустов поручик Слонов, накидывается на него и начинает как любезницу насиловать. Что говорить, даже неприятно стало Блюеву. Придумал он кричать и кусаться, и вот — неожиданно оказывается, что нет никакого Слонова, а он Блюев сам кого-то насилует (кажется, государя Императора). И насилует до последней степени, так, что во сне рычит и просыпается обсдавшись...
6.
— Хорошо бы стать генералом, — мечтал Блюев, привалившись спиной к стене окопа.
У юнкера Блюева уже был один знакомый генерал. Блюев видел его однажды во время проведения смотра солдатской пляски. Фамилия у генерала была Мюллер и был он весь расшит лампасами и галунами, в общем, смотрелся неотразимо.
— Сначала я стану полковником, — думал Блюев, решив, что генерал — это все же слишком. — Полковником стать легко... Надо совершить какой нибудь подвиг. Спасти в бою, к примеру, государя Императора...
Был полдень. Между тем, какая-то нахальная птица, пролетая мимо, обгадила мундир Блюева. Юнкер отряхнулся, стараясь не отпускать столь радостные сердцу мысли.
— Чтобы выбиться в полковники, — думал он, — надо просто оставаться в живых после каждой битвы, а остальные чтобы помирали налево и направо. Тогда тебя будут поднимать по служебной лестнице. Оставаться в живых в этом пекле, может только хороший солдат, а для этого главное — быть примерным юнкером.
— Если я буду хорошим юнкером, — внушал себе Блюев, — быть мне в скорости неплохим полковником. Или даже прапорщиком...
Что почетнее — полковник или прапорщик, Блюев, да и никто из его товарищей, не знали. Эти данные хранились в канцелярии корпуса в строжащей тайне от юнкеров.
В редутах Слонова, по благородному решению начальства, находился только один взвод, куда входили сам Блюев и его приятель — Адамсон. Имена остальных юнкеров, не ставших нашими знакомыми, теперь позабыты, а вскоре и вообще станут маловажны.
Старшекурсники Шестого пехотного под предводительством капитана Малокайфова разбрелись по городу с названием Же в поисках сидра и женщин, а два других взвода юнкеров первого курса, в том числе старательный юнкер Хабибулин, были переданы под командование уверенного обер-лейтенанта Каца и направлены для постройки загородного домика и Шлагбаума для майора Секера.
В милях двух прямо напротив одинокого взвода поручика Слонова и, собственно говоря, окопа юнкера Блюева, размещалась передовая линия обороны, сплошь укопанная старыми равелинами, батальона юнкеров столичного Пехотного корпуса графа Менструраннего. Там, по всей видимости, готовилась атака на редуты Слонова, и потому изредка взвизгивала нерешительная труба, стучал барабан и доносилось ржание лошадей.
Ко всему прочему, было заметно, что к вражеским юнкерам прибыла имперская кухня. Блюев с тоской подумал о том, что завтрака им не видать, да и обеда с консервами, пожалуй, тоже. Поручик Слонов то и дело хотел приблизить Учения как можно ближе к боевым, чтобы нерасходованные продукты утаить и обменять в штабе на сидр. Сам он пил где- то неподалеку в лесу со спивающимся ветеринаром Мерзивляном. Пили они, впрочем, вовсе не сидр, а спирт медицинский, отчего не получали должного удовольствия.
Вскоре Блюев оставил мысли о карьере и теперь с нарастающим страхом стал думать о предстоящей атаке противника. С минуты на минуту ему предстояло держать себя в руках и не обложиться под возможным обстрелом аркебузы. По правде говоря, о том, что так бывает, юнкер знал только со слов денщика Палыча, который иногда умел и приврать.
Волнение Блюева неуклонно нарастало и принял решение, что лучше справить свои дела сейчас, до атаки противника. Юнкер деловито вылез из окопа и устроился на пригорке, дабы иметь обзор и не пропустить решительного момента атаки. Момент, однако же, подступил как раз с другой стороны.
Чаща леса, на опушке которого были вырыты окопы юнкеров, внезапно раздалась, пропустив санитарную повозку. На ней ехал пожилой офицер с изможденным похмельем лицом. Это был ротмистр Николай Яйцев, офицер Ставки, на которого была возложена роль посредника при Маневрах. Яйцев был занят тем, что развозил по батальонам вводные и приказы командования. Положенную ему по штату лошадь отдали на пропитание юнкерам, строившим домик майору Секеру, и похмельный офицер ездил с санитарами, чего очень стыдился.
— Господа! — прокричал в жестяной рупор посредник. — Объявляется атака противника, предваряемая артподготовкой. Внимание! Прячься кто как может!
Тут взор ротмистра Яйцева упал на впавшего в размышления юнкера Блюева.
— Эй, юнкер, там, на пригорке! — злорадостно возопил ротмистр. — Я подам на вас рапорт! Вас накрыло артподготовкой!
При последних словах посредника из повозки выскочили дюжие санитары. Блюев, вращая от натуги глазами, тоже услышал столь странные слова, и повернул голову. В тот же миг санитары подхватили Блюева под руки и поволокли к повозке.
— Да отпустите, черти! Куда вы меня тащите? У меня задание! — настаивал возмущенный Блюев.
— Молчите, вашебродь! — сурово прохрипел левый санитар, очевидно, пьяный. — Вам нельзя волноваться — вы потеряли много крови.
— Вас следует в полевой госпиталь, на перевязку, вашбродь, — заметил доброжелательный санитар справа.
— Да, на подтирку ему надо! — снова уточнил левый санитар.
— Эй, юнкер! Ваша фамилия! — перебивая их, нетерпеливо вопросил суровый ротмистр Яйцев.
— Блюев, господин посредник, — доложил Блюев, поддерживаемый за руки и пытающийся удержать спадающие штаны.
— С артобстрелом, дружок, не шутят! На войне вам живо бы снесло голову! Марш в госпиталь, нерадивый солдат! — продолжал возмущаться Яйцев, входя во вкус своей роли посредника.
Упирающегося Блюева потащили к повозке, а он кричал уже не переставая:
— Не хочу в госпиталь! Хочу в атаку! Хочу грудь положить за государя Императора!
От повозки, куда погрузили Блюева, стало неприлично смердить.
— Прекратите препираться по незначительным вопросам, господин юнкер! Тем более, что вы обосфались! — теряя терпение, прокричал ротмистр Яйцев.
Приняв начальственный гнев за указание, левый санитар, которого к тому же во время схватки слегка обсдало, размахнулся и съездил Блюеву по уху.
— Что это?! — жалобно воскликнул юнкер.
— Контузия, вашебродь, гранатой, — ехидно отозвался правый санитар, отвешивая здоровенную затрещину по другому уху. Слова посредника начинали казаться Блюеву весьма недалекими от истины.
В итоге от оплеухи по затылку Юлюев повалился в сено повозки, почти бездыханный, но с радостной и злорадной мыслью в левом полушарии: «Хрен, я вам крикну — За империю!», потому что в сене он наткнулся на припрятанную бутыль сидра.
Посредник, к тому времени изрядно утомившись с Блюевым, стал приказывать пьяному Слонову поднимать взвод в атаку, что удалось сделать только с четвертой попытки, поскольку выяснилось, что поручик невменяем. Измученный посредник начал как можно грубее разъяснять ему боевую задачу: «В атаку, понимаешь, козье рыло!»
Наконец Слонов густо рыгнул, что обычно означало у него «так точно» или «слушаюсь» и двинулся вдоль окопов.
— Взвод! В атаку! — сумел прохрипеть он, наклоняясь к юнкерам, причем, на втором окопе от тошноты его передернуло и прямо на дембельскую фуражку Адамсона.
— За Импера-а-а!.. — завизжал, не помнящий себя, выведенный из равновесия и серьезно обгаженный Адамсон.
Стремглав выскочив из окопа, Адамсон неохотно зашагал прямо в поле. За ним понеслись с деревянными ружьями наперевес все остальные.
7.
Начальник авиадесантных частей армии Швецкого Союзника барон фон Хоррис де Секс-Мерин летать не умел.
Однако, в день описываемых событий он все же не удержался и поднялся в воздух. Поводом для того было настоятельное приказание из Ставки фельдегеря авиации и главы Ставки адмирала Нахимовича.
Увешанный вымпелами и бомбами, как бы для парада, командирский дирижабль Хорриса величаво парил над крышами города с названием Же. На подернутых дымкой заливных лугах, простиравшихся еще немного и на восток, громозко разворачивались Маневры. Барону, впрочем, было не до маневров. Он сидел, судорожно вцепившись в поручни, и пытался вывинтить ближайший иллюминатор. Ощущение от попадания аппарата в воздушные ямы напоминало ему случайную встречу в одном из приморских ресторанов с поручиком Слоновым.
— Прикажете повернуть поближе, вашбродь? — спросил барона опытный пилот, и к тому же гомосексуалист, Румбель.
— В степь, — кротко бросил барон.
Несколько лет назад барон отказался от своих обширных поместий в пользу своей любовницы, и потому со временем стал забывать свои хорошие манеры.
Несколько позднее он уже держал в руках томик Горацио-Когана, погружаясь в сладостное звучание семитских умиротворяющих строк.
Пилот Румбель, продолжая попытки угодить барону и справиться с дирижаблем посредством приводных ремней и веревок, разворачивал воздушный корабль прочь от города Же.
На южных окраинах города, где проходили маневры двух юнкерских корпусов, учения достигали небывалого размаха, чуть ли не своего апогея. Две колонны юнкеров, голов в триста с обеих сторон, неслись по степи навстречу друг другу, сверкая саблями и оглашая просторы Империи разноплановыми (подчас неблагородными) выкриками.
Дирижабль барона Хорриса повис над предполагаемым центром столкновения, как бы курируя кульминационный момент сражения. Однако, спокойно повисеть над Маневрами дирижаблю не удалось: на горизонте появился Аэроплан Союзника, блистая на солнце ярко окрашенными фанерными крыльями. Вылетев стремительно и неожиданно, он дребезжал ржавыми подвешенными снарядами.
Это кавалерист Стремов, управляющий только что полученной машиной, хотел похвастать перед бароном Хоррисом своей выучкой (недавно Стремов закончил фельдшерские курсы). Поэтому-то он и выруливал как только мог прямо перед глазами своего начальника барона Хорриса и пилота Румбеля.
Над Маневрами повисло гнетущее ожидание больших неприятностей.
Не справившись с управлением, аэроплан, работающий на керогазе, гулко ударился о корпус дирижабля, на что притихший было барон Хоррис смачно икнул и вывалился из кресла. Пенсне барона сверкнуло обрадованными осколками.
— Эскьюз ми, — только и успел пробормотать кавалерист Стремов, вылетая (в свою очередь) из кабины в окружающее аэроплан пространство. Аппарат юзом устремился к земле, уже не урча иноземными швецкими моторами. Синие кресты минорно переливались в лучах света...
Вместе с аэропланом к поверхности падали различные конструкции и обшивка дирижабля. Барон фон Хоррис так же неожиданно обнаружил себя летящим в ярком керогазном дыме прямо на позиции. Сверху было особенно хорошо видно, как в гуще юнкеров рвались бомбы, снаряды и запасные кислородные баллоны от дирижабля. Только у самой земли, когда сквозь завесу дыма перестали различаться многие детали, Хоррис отвлекся и к счастью вспомнил, что пора бы раскрывать парашют.
Спасительный парашют не раскрывался, но когда барон уже влетал в орешник, его осенило — тот был забыт в уборной дирижабля.
«Как я мог его оставить?» — промелькнуло в голове барона и он ударился ею о крону высокого кленового дерева...
8.
В двое суток поседевший от увиденного ротмистр Яйцев и бравые санитары разбирали завалы трупов, обгоревшей амуниции и деревянных винтовок. В одном из нижних культурных слоев был обнаружен живой и почти невредимый, если не посчитать некоторых синяков и разложившихся язв на породистом лице, юнкер Адамсон.
Посредник отнесся к очнувшемуся Адамсону, как к родному. Отпаивал его коньяком и кофе, брал за руку, словно глазам своим не верил, и наконец, предложил представить его к какой-нибудь из раздаваемых в деревне медалям.
— Я в общем-то, не возражаю, — вздохнул Адамсон, в промежутке между затяжными глотками сидра.
— Повезло вам, юнкер. Как в рубашке родились. Один-то и остались из всего батальона, — всхлипывал ротмистр.
— Да, повезло мне, — отвечал Адамсон.
Адамсон уже понял, что поступил правильно, когда пробежал несколько метров в атаку, а потом по-пластунски вернулся обратно в окопы. Об этом, конечно, никто уже не знал.
А потом, после крушения дирижабля, Адамсон испугался, что его привлекут за дезертирство и под покровом дыма и вони приполз на место побоища, окопался среди трупов и замер.
«Мертвым уже все равно, — думал философски Адамсон. — Мне же еще жить, прости господи.»
Численность сгинувших точно установить было невозможно, поскольку даже после прибытия Шестого санитарного батальона, отозванного с самурайских позиций, удалось вытащить только семь целых трупов, среди которых аккуратно лежал хорошо проспиртованный (благодаря сидру) труп поручика Слонова. Списки же юнкеров, как и можно было предположить, оказались утеряны лютыми от пьянки писарями штабной канцелярии.
9.
Два взвода юнкеров, прибывавших на постройку Шлагбаума, были признаны безвременно погибшими и списаны с довольствия. Штабные писаря две недели строчили похоронки типа «отважно погибшему во славу Империи...», находя в этот определенное удовольствие.
Тем не менее, в документах пятилетнего плана Ставки значились успешные работы по воздвижению Шлагбаума Европейского Образца.
Его установкой занимался лично обер-лейтенант Кац. Он же был главным организатором безобразной деревенской гулянки, закончившейся повальным запоем большинства юнкеров и пышногрудых сифозных девок.
Среди тех, кто продолжал строить и обслуживать Шлагбаум были в основном безработные деревенские крестьяне да девки. Последние попадали сюда в поисках кавалера и из-за любопытства перед чужестранным и весьма эротическим словом «Шлагбаум».
Спустя два дня работ, когда воздвижение Шлагбаума было завершено, юнкера с продолжительного бодуна и уже мужицкими рожами вместе с девками направились в Штаб корпуса. Этой акцией, кстати, снова руководил лично мертвецки пьяный контр-обер-лейтенант Епифан Кац. Его при хотьбе по лесу за ноги переставляли самые преданные юнкера и опирался он, в основном, на щуплые плечи юнкера Хабибулина. Все остальные юнкера, не питавшие приязни к Кацу, и деревенские девки тряслись на ссохшихся когда-то просмоленных повозках.
К вечеру, у въезда в расположение Штаба их остановил имперский патруль.
— Порядки слыхивали?
— Да, поди, знаем, — ответили за обер-лейтенанта девки.
Они улыбались и пользуясь моментом, осматривали капрала, который проводил взглядом девок и преданных юнкеров, сгорбленных под тяжелой ношей Каца, в Штаб корпуса.
10.
В штабной палатке не было никого, кроме трех офицеров. Среди троих были — барон фон Хоррис, майор Секер и раненый на Фронтах в пах штабс-ротмистр Яйцев. Ранение паха ротмистр Яйцев переживал, так как получил его при весьма примечательных обстоятельствах, на биллиарде.
Биллиард был как-то отбит у самураев и господа офицеры, не удержавшись, сразились под шампанское в «американку». Играли они без особых правил, как в тавернах, что особо можно было заметить, когда кавалерист Стремов повредил кием ротмистра Яйцева.
С тех пор Яйцев играл исключительно в преферанс или в похожие игры. Вот и сейчас господа офицеры сидели за дубовым столом и расписывали пулю, возводя друг другу зловещие горы. Гора у играющих помещалась на трех листах сводки, переданной телеграфом из Ставки главнокомандующего.
— Слыхали, господа, — заговорил ротмистр Яйцев, осыпая пулю пеплом своей черной швейцарской сигары. — Говорят на Маневрах толпу юнкеров порешили. До сих пор считают — сколько.
— Да ничего страшного, господин ротмистр, — лязгнул выставной челюстью барон Хоррис. — Солдат должен знать: тяжело в учении — легко умирать в бою!.. Ваше здоровье, господа! А вам, Секер, позвольте выразить мое сожаление по поводу гибели ваших воспитанников. Я лично был свидетелем их неизбывного героизма!
Заметим, что Секер ничего не слышал. Он был отвлечен размышлениями о предстоящем разливе по кружкам сидра. Все же постепенно слова барона просочились в его сознание.
— Кто погиб?! — возопил майор.
— Да две роты юнкеров на Маневрах.
— И сколько?!
— Все до последнего человека, некоего Адамсона, — с дрожью в голосе ответил барон Хоррис. — Сражались, как заморские львы!
— Врешь ты все, заморская собака! — грубо окрысился Секер.
— Честное слово офицера! — не унимался уязвленный фон Хоррис.
— А дворянина?! — с подозрением уточнил Секер.
— Ну это же шамо шобой! — воскликнул барон с таким жаром, что лишился своих вставных зубов.
— Да нет, правда, — вступил в разговор ротмистр Яйцев. — Я был посредником и тоже все видел...
— Пас, — задумчиво ответил Секер.
Он понял, подсмотрев прикуп, что едва ли возьмет одиннадцать козырных взяток.
11.
Торжественное построение войск, входящих в корпус Резерва Самурайского фронта, по случаю окончания Маневров, было назначено на пятницу в полдень.
На левом фланге разместились два взвода юнкеров с мозолитыми от строительства коммуникационного Шлагбаума ладонями. Предварял этот строй обер-лейтенант Кац. Юнкера, строившие домик майору Секеру, стояли на правом фланге. И на самом краю разместились Блюев и Адамсон, вдоль и поперек перемотанные бинтами и потому похожие, как близнецы.
Майор Секер принял парад и тут же отдал его барону фон Хоррису. Барон продолжал стоять, хотя целую неделю имел вполне приличный стул. Он не совсем понял, что от него хочет майор Секер, и потому парад принимать отказался.
— Господа! Поздравляю вас с окончанием Маневров! — так и не придумав ничего другого, возгласил майор Секер после продолжительной паузы.
Все закричали «Ура!» и кричали до тех пор, пока Секер не приказал некоторым шизанутым заткнуться.
— Позвольте мне в сей высокоторжественный день огласить список особо отличившихся в пьянке... простите, на Маневрах! — продолжал Секер свою речь. — Орденом Имперского Креста с подвязкой награждается барон фон Хоррис за геройские действия и поддержку войск с воздуха во время маневров... дирижабля! Барон также награждается почетным позолоченным оружием с инкрустациями за проявленную выдержку! В геройском порыве он почти что спас дирижабль...
Загремели крики «Ура!» — «Да здравствует!» — «Хоррис — козел!», полковой оркестр и артиллерийский салют. Орудия были направлены в сторону Самурайи, чтобы не переводить зря снаряды. Впрочем, опытный адьютант Палыч сомневался, что до Самурайи (да и хотя бы до Швеции) они долетают.
— Поздравляю вас, господин барон! — сказал Секер безучастному Хоррису, вручая награды. — Еще немного, и вы бы спасли дирижабль!
От волнения рука Секера дрогнула и барон получил сильнейший удар в поддых. К счастью, это вывело его из оцепенения и он судорожно зашарил по карманам кителя, в поисках заготовленной речи. Все смолкли и с любопытством уставились на Хорриса.
— Майор Секер награждается голубым орденом Имперского креста с Большой голубой подвязкой! — посинев от напряжения, возвестил барон. — За мужество и героизм, проявленные при постройке голубого Коммуникационного Шлагбаума! И в воспитании солдат, которые даже мертвыми не выползают с поля боя!
По некоторым отличительным признакам, собравшие отметили, что текст для барона подготовил гомосексуально настроенный пилот Румбель.
После вручения обоюдных наград майор Секер и фон Хоррис троекратно расцеловались. При последнем поцелуе барон потерял-таки свои вставные челюсти во рту Секера. Этого, впрочем, почти никто не заметил.
Майор Секер откашлялся и кашлял минут пять. После продолжительной паузы, последовавшей вслед за этим, Секер возвестил:
— Господа! От себя лично и в том числе от барона Хорриса, представляющего здесь нашего Союзника, я категорическим образом поздравляю вас с успешным окончанием Маневров. Условный враг — юнкера Седьмого Пехотного корпуса, ведомые графом Менструранним, — разбит наголо. Я в силах позволить себе отметить проявленное усердие и мужество юнкера Адамсона и юнкера Блюева.
Адамсон икнул и пихнул локтем Блюева. Тот только шикнул, весь поглощенный речью майора.
— От Ставки главнокомандующего я вручаю этим доблестным юнкерам два ордена «Доблестный солдат»... — Секер задумался. — Я вручаю им все-таки по одному ордену на каждого, — поправил он себя.
Секер приблизился к строю юнкеров и нацепил на Блюева и Адамсона две бляхи, оформленные в виде Шлагбаума. Как выяснилось, это было только начало.
Далее Секер произвел юнкеров Блюева и Адамсона в звания «поручика» и объявил, что в счет их выдающихся заслуг — и в виде поощрения — они направляются на Фронты, минуя даже Фельдшерские курсы.
Тут же, прямо на плацу, с их мундиров были оторваны юнкерские погоны, а появившийся из-за спин командиров изможденный сидром ротмистр Яйцев, с улыбкой вручил Блюеву и Адамсону новые погоны и специальную нитку для зашивания уставных рейтузов.
Видя, что вокруг хлопают аплодисменты и все пытаются говорить только хвалебные речи, майор Секер призадумался, почему бы ему не вручить барону Хоррису еще один орден.
В приступе эйфории он подскочил к барону Хоррису под несмолкаемым громом мортир и матерщину юнкеров, которые стали надеяться, что на радостях им выдадут сидр, выудил из-за пазухи еще один орден и ловко пришпилил его на обшлаг рукава Хорриса. Расстроганный барон, не заметив, что Секер зажилил себе орденскую подвязку и теперь в ожидании ему подмигивает, достал из кармана изъятый во время допросов у пойманного лазутчика самурайский девятиконечный орденок, и в свою очередь произвел награждение Секера. Орденок был весь в плесени и в достаточной мере изгажен, но все равно нацепить его было приятно...
К сожалению, время подошло к обеду и вскоре, еще немного побазарив, все отправились на пьянку.
12.
Новоиспеченный поручик Адамсон обошел юнкерские палатки Шестого пехотного корпуса и устремился к интендантским складам.
В очереди за новой формой, кроме чисто выбритой солдатни, Адамсон обнаружил и расфуфыренную девицу из ближней деревни.
— За чем стоишь?
— Панталоны нужны... — взмолилась девушка.
— Ладно стой, что я тебе — мешаю, что ли.
Прапорщик, заправлявший на складе в спешке рассовывал по рукам теплые, но очень рваные армейские рейтузы.
— Кому рейтузы?! — вскрикивал он время от времени.
— Размер какой?! — вторил ему подошедший вплотную Адамсон, саблей оттолкнув девку в сторону штаба. — Вали отсюда... Когда надо не дозовешься...
— Господин офицер, вы же обещали! — разрыдалась девица. — Мне коров гонять не в чем — светится все.
Но Адамсон уже был занят другим делом. Он штопором ворвался в самую сердцевину очереди и теперь превращал ее в беспорядочную толпу.
— Пусти, жаба! — кричал он, распихивая локтями солдат. — Стоят тут, как будто быдло! Только и знают, что в штаны гадить, да очереди образовывать!..
Наконец Адамсон прорвался к складу и выхватил из рук прапорщика первые попавшиеся рейтузы.
— За державу обидно, — завыл новоявленный поручик, — во что превратились имперские рейтузы! Базановцы и те лучше, подштанники носят.
— Да ты самурай! — обиделся за честь мундира прапорщик, имени которого мы так и не узнали. — Чего ты мне своих базановцев тычешь?! Они же все сплошь быдло! — сказал он, желая поразить Адамсона своим аргументом.
В свою очередь обиженный Адамсон смахнул саблей с прилавка остальные рейтузы и с треском запер дверь склада.
— Все, отваливай! Рейтуз не будет!
— Не берите в голову, поручик, — обнял Адамсона за талию невесть откуда взявшийся ротмистр Яйцев, у которого изо рта и из внутреннего кармана кителя ощутимо разило сидром. — Позвольте лучше вас обрадовать. Вчера вышел чрезвычайный Манифест. Швеция открыла второй Фронт за нас и, кажется, против самурайцев!
Адамсон недоверчиво посмотрел на Яйцева одним глазом.
— Что бы Швеция, и второй Фронт?!
В ответ Яйцев глубокомысленно икнул.
— Отправят на Фронты, так даже в чистых штанах подохнуть не дадут! — опять про свое воскликнул Адамсон.
Безымянный прапорщик снова открывал двери склада. Ротмистр Яйцев и поручик Адамсон развернулись и пошли сквозь толпу солдатни. Адамсон волочил по земле имперские рейтузы.
13.
В понедельник Адамсону и Блюеву, как офицерам, выдали казенного и от того еще более прокисшего сидра. Блюев такой сидр пить не особо-то хотел, но отказать себе не имел возможности.
Заботливый ротмистр интендантской службы Яйцев вызвался доставить Блюева и Адамсона на Фронты, видимо, заодно задумав подлечить на Фронтах болевший пах.
Прошло уже две недели, как отгрохотали бурные Маневры. Пропив выданное Блюеву обмундирование, приятели без сожаления отправились на вокзал и стали ждать имперского экспресс-паровоза.
Поручик Блюев сидел прямо на рельсе и ковырял насыпь ножнами сабли. Предположительно, по последним сводкам из Ставки, именно эти рельсы должны были доставить солдат и офицеров прямо к Фронтам. Блюев вздохнул, предвкушая свой героизм на поле брани.
Поручику Блюеву не трудно было заметить, как из-за поворота выехала ручная дрезина. Пожилой капрал в засаленном мундире железнодорожных войск остервенело работал ногами.
— Позвольте проехать, вашбродь, — сказал он, когда дрезина остановилась в опасной близости от раскинутых ног поручика.
— Не позволю, — пошутил поручик Блюев.
— Чего везешь-то? — напротив, доброжелательно спросил поручик Адамсон, осматривая нечто, лежащее позади капрала. Нечто было накрыто брезентом и неуловимо напоминало кучу навоза.
— Слона, вашбродь, — простецки ответил капрал.
— Дурак ты, братец! — страдальчески воскликнул Блюев, понимая что встать ему все-таки придется. — Слон — это большой такой, с ушами. Я сам в одной книжке видел.
Неожиданно брезент зашевелился и из-под него высунулась невообразимо опухшая и порезанная физия взводного Слонова. Мутным заспанным взглядом она обозрела окрестности и стала блевать.
Задрожав, Блюев отшатнулся. Тут, слава богам, подъехал ржавый экспресс с тремя вагонами и офицеры, расталкивая солдатские ранцы, полезли занимать места.
14.
Первый год боев за видные рубежи деревни Отсосовки должен был ознаменоваться приездом в части поручика Блюева и его товарища, поручика Адамсона. После зачисления в офицеры они с разноцветными значками на мундирах сели в вагон экспресса и познакомились в купе с компанейским подпоручком Бегемотовым, прибывшим с Фельдшерских курсов. Таким образом, эти и штабс-ротмистр Яйцев попали в действующее звено армии, которое двигалось на позиции, где находилось самое пекло.
А между тем, прежде чем произвести первый выстрел из выданного мушкета, поручику Адамсону приходилось вот уже третий день тащиться в поезде, направляющегося к линии Фронтов. Нетерпение его достигало иногда такого предела, что сидящие с ним в купе офицеры замечали это и всякий раз помогали ему подниматься с пола.
Хотя вагон пятого класса, где они находились, был не иначе самым грязным и заблеванным, все же, экспресс медленно, но непреклонно держал путь к Отсосовскому рубежу.
В руках офицеров, сидящих в купе, находилась подробная сводка боевых действий, которую они рассматривали и глубокомысленно обсуждали. При этом ничто не скрывало их искренней радости.
— Ништяк, господа! — особенно ликовал ротмистр Яйцев, у которого все же продолжал болеть пах. — Швеция тоже, в понедельник, выступила за нас!
— Не может быть! — воскликнул поручик Блюев. — Повторите, ротмистр!
— Швеция за нас, — заговорчески прошептал Яйцев.
В этот момент в купе принесли сидра, что всех разрядило, но уничтожило энтузиазм.
После такой нервной встряски офицеры отложили сводки в сторону и дернулись к столу за остатками вчерашней водки. Успел раньше всех Адамсон, он и держал, не выпуская, кружку с горькой и тепловатой, после чего стал заливать ее, размешивая, сидром. Блюев отвернулся, слегка улыбаясь — он хорошо знал, чем это кончается.
Но все-же не завидовал Адамсону только подпоручик Бегемотов, который до сих пор спал, так и не справившись с утренним похмельем...
В купе было сильно накурено, вокруг синело от едкого дыма, не смотря на открытое окно. Дверь же в коридор нельзя было открыть, так как солдаты-пехотинцы густо стояли в проходе и даже ломились в дверь.
Офицеры несколько побаивались солдат и старались лишний раз им на глаза не попадаться. Особенно дичился солдат поручик Адамсон, которому еще в училище досталось от молодого артиллериста. Ротмистр Яйцев также старался не отходить далеко от Штаба — при встрече с солдатом он иногда успевал укрыться в штабной уборной.
— Сейчас, господа, подъедем к большой станции, — крикнул в дверную щель обер-кондуктор.
— Слыхали? — зевнул подпоручик Бегемотов, смущенный тем, что во сне обгадил сапогами мундир Блюева. — Повеселимся.
— Ничего, как-нибудь вытерплю, — тщетно отряхивался смирившийся Блюев.
— Да нет, я не про мундир, я по поводу каких-нибудь девок из деревни, — не унимался подпоручик, пока Адамсон не очнулся от оцепенения:
— В самом деле, господа, извольте познакомиться с молодыми бабами!
— Да, да, дело хорошее, — важно поддержал его ротмистр.
За окном, по всей видимости, везде и всюду, куда не повернись, лежали Фронты, оттого офицеры собирались развратничать напропалую.
Офицеры затихли, раздумывая как миновать в коридоре толпы пехотинцев.
Поручик Адамсон, человек слабо запоминающейся внешности и мягких манер, после одной из остановок носил погоны с плотно замазанными глиной знаками отличия, дабы сохранить инкогнито. Чуть приоткрыв дверь, он высунул голову в коридор и кликнул обер-кондуктора сходить за девками.
Спустя четверть часа проводник затащил в купе беременную бабу и гомосексуалиста дряхлого вида. За это проводник был избит уже возбужденным и утомленным ожиданием подпоручиком Бегемотовым, и выдворен в коридор вместе с усталыми на посевной крестьянами. Адамсон же, в качестве платы, вылил обер-кондуктору на голову полную кружку сидра с водкой. Он сделал это потому, что был скотиной.
Между тем, поезд, минуя станцию, уже давно тронулся...
В окне до самого горизонта лежала зеленая долина и небольшой лиственный лес. Солнце светило ярко, воздух был свеж. Сразу за лесом, взору офицеров предстала Ставка Главнокомандующего войсками. Им был временно стареющий адмирал Нахимович.
Офицеры в купе встали и приветствовали вид Ставки громкими возгласами «Ура!» в открытое окно. В ответ, однако, послышались отдельные слова и обрывки неблагозвучной тирады. Типа: «Главнокомандующий на вас клал!..» или что-то еще, очень похожее на это. Стало ясно, что речь не идет о сепаратном мире, о судьбе Отсосовки и территории вдоль русла реки Течки.
Обидевшись, ехавшие в купе, договорились при первой возможности немедленно сдаться в самурайский плен...
15.
Майор Секер очень гордился построенным кирпичным с облицовкой Коммуникационным Шлагбаумом. Он ежедневно совершал вокруг него многократный обход.
«Самурайцев мы били и сейчас разобьем! — говорил Секер. — Сейчас наша основная задача — научиться делать Шлагбаумы, как это принято за границей!»
Секер гордился шлагбаумом до тех пор, пока барон Хоррис не вытерпел и не заявил, что Шлагбаум, собственно говоря, дерьмо, и в Швеции их делают совсем не так и много лучше.
Секеру наверное было обидно слушать такой отзыв, но факт оставался фактом — до Швецких Шлагбаумов в Империи было еще далеко.
Отчаявшись выйти из затруднительного положения (кончался сидр), Секер устроил разнос оставленным в его распоряжении юнкерам-старшекурсникам, указывая им на безграмотность проведенных работ, после чего отрядил их в Швецию. Адьютант Секера, Палыч, сопроводил юнкеров святым письмом, которое нужно было переписать и разослать каждому по 250 раз.
На этот раз юнкерам пришлось обойтись без любимого ими контр-обер-лейтенанта Каца, поскольку Секер послал его вскоре за сидром. Случилось это вот как.
Майор Секер по высокородной привычке просыпался поздно. Это помогало ему справиться с утренним похмельем. Но однажды утром Секер понял, что без сидра ему уже не обойтись. Терзаемый однозначно жутким похмельем, он кликнул Палыча, вспомнив единственное, уцелевшее в его памяти после вчерашнего, имя.
— А что, Палыч, не осталось ли где-нибудь сидра? — простонал Секер, когда его адьютант появился.
— Нет, господин майор, не осталось. Все господа офицеры выжрали, — развел руками Палыч.
— И это сейчас! Когда вражеский сапог попирает священные земли Империи! — разойдясь, майор вскочил с кровати, выставив на обозрение грязно-зеленые подштанники. — И это в страшные дни, когда народ рвет на себе жилы, находятся такие офицеры, которые допивают сидр!.. Будто им вчерашнего мало!..
— Точно так, говорите. Ваша правда... — вздохнул Палыч.
— А мог бы ты достать где-нибудь сидра, Палыч? — спрашивал уже более практично майор Секер.
— У самурайцев он только и остался.
— А смог бы ты жизнь положить за государя Императора?
— Да я... да не умереть!.. Да я даже... — воскликнул, смутившийся Палыч, прикидывая — неужели именно его отправят в столь опасную экспедицию?
— Отлично! Вот что значит быть постоянно возле своего бравого офицера и во всем брать с него пример! Ты слушаешь, Палыч? Я даю тебе весьма важное поручение. Надо проникнуть в лагерь желтозадых самурайцев и отбить у них обозы с сидром. Надеюсь, не мне говорить о том, что майор Секер с нетерпением будет ждать удачи. Если вернешься — будешь повышен в звании. Ты будешь тогда не адьютант майора, а адьютант полковника!
— Так что же, я один обоз отобью?!
— Да, один не отобьешь, — заверил его Секер, почесывая в голове дланью. — А мы пошлем с тобой отбивать обер-лейтенанта Каца! Шлагбаумы-то он строит плохо, может хоть сидра отобьет!
Не дав сказать Палычу больше ни слова, майор выставил его за дверь и стал сливать из пустых бутылок остатки спиртного.
«Отобьет или нет?» — думал он с растущей тревогой.
16.
Кони, выданные обер-лейтенанту Кацу и адьютанту Палычу, отличались кобылистым нравом и сразу же резво устремились по покрытой цветами степи.
— На самурайском фронте хорошо, — развивал мысль обер-лейтенант Кац. — Там мы запросто отобьем обоз с сидром... Или достанем сидра, пользуясь перебежками.
Сделав многозначительную паузу, он добавил.
— Перебежим с тобой к самурайцам, получим новую форму, а потом ее можно менять на сидр!..
Палыч не слушал Каца, потому что был пессимистом.
«Опять желтопузых стрелять, — думал Палыч. — Интересно, чем же все-таки досадили нам эти самурайцы?»
Побоища с пресловутыми самурайцами были нескончаемы и такие садисткие, жестокие, что всех окончательно уже достали. Они переходили из поколения в поколение и приобретали оттенки некой межнациональной неприязни.
Между тем, вся окрестность города Же экологически бедствовала, была выжжена многочисленными схватками дотла, за исключением юго-западного направления, в котором до сих пор продолжалась перманентная забастовка сражающихся и по которому теперь двигались два лазутчика.
— Совсем адмирал Нахимович ониспедел, — молвил наконец обер-лейтенант Кац, растегнув китель и поправляя волосы на груди специальной гребенкой, которую достал из рейтузов.
Палыч мрачно покосился на гребенку, осмотрел Каца с ног до головы и вздохнул.
— Вы как все же намереваетесь предположить действовать в связи с выполнением? — спросил он.
Обер-лейтенанта ажник передернуло.
— Я, тля, как думаю? Пора бы уже и к девкам в какую- нето деревню направиться. Отсидеться там, а потом и к этому адмиралу на подкорм заявиться... В Ставку...
— Чего? — не совсем понял Палыч.
Неожиданно они оказались на опушке у лесоповала. За порубанными деревьями виднелась заросшая травой железнодорожная вешка. Вдалеке задымила труба и послышался характерный шум приближающихся колес.
— Паровоз или тепловоз? — схоластично недоумевал адьютант.
— Паровоз, поди... Тепловозы еще только по Швециям ходят, — уже спешившись, пояснил Кац. — Похоже, сюда едет...
Из-за сосняка показался профиль имперского локомотива. Паровоз пыхтел, чихал, но было видно что замедляет ход. В воздух и прямо на опушку с шумом низвергались клубы тормозного пара.
На Палыча смотрело мужицкое лицо машиниста.
— Только посфать — и сразу назад, — крикнул он вываливающимся из второго вагона офицерам. — Посфать и назад!
На траву выпал, судя по замазанным глиной погонам, поручик.
— Убийца ты, а не машинист! — процедил он сквозь зубы.
Машинист злобливо сплюнул, чуть было не поразив поручика. Последний, которого все знали по первым главам, как Адамсона, заговорнически обратился к контр-обер-лейтенанту Кацу.
— Этот машинист ставленник жидо-массонов. Кстати, если я здесь буду мочиться, это ничего? — спросил он у пожилого адьютанта.
— Писайте, поручик, — зевнул Палыч.
Из вагона вывалились также ротмистр Яйцев в сменных рейтузах, поручик Блюев и непосредственно подпоручик Бегемотов.
Вагон дышал солдатским смрадом. Это объяснялось тем, что солдаты не выгуливались и справляли потребности прямо в вагонах.
От четверых офицеров разило спиртным, но более всего сидром.
— Блин, м-м, — не выдержал обер-лейтенант Кац, принюхиваясь. — Господа, вы, кажется, урюхались сидром?
На что офицеры углубились в лес, где справили свои нужды и как-то незаметно для себя стали спорить о политическом положении Империи.
Ротмистр Яйцев постоянно ссылался на пресловутую Швецию, всуе используя это слово, как ругательство.
Палыч высокомерно поджимал губы и докладывал, что Швеция, мол, это фуйня, а полный занабись, — это, братцы, Союзники, особливо барон фон Хоррис, которого лично он, Палыч, лицезрел у своего майора.
Машинист, замотавшись гудеть в трубу, пустил состав дальше, к боевым позициям, хотя в действительности, дальше находился тупик — все рельсы и шпалы верст на двадцать были разобраны для постройки Шлагбаума.
Когда в лесу стало ощутимо темнеть, обер-лейтенант Кац окончательно достался тупостью аргументов ротмистра и Палыча, и решил бросить экспедиционеров в лесу, с целью чего и отправился, нещадно объедаемый злыми комарами, назад, к своей лошади.
Между тем, четверо офицеров и адьютант Палыч несколько протрезвев от принятой накануне сидровой клизмы, а также порядком оголодав, стали скулить о петербуржской жизни, вынимая фотографии знакомых барышень и просто неосторожных натурщиц.
Помаявшись на опушке, они поместили весь запас папирос в чемодан ротмистра Яйцева, который понес Блюев. Потом их увлекла тропинка, тянувшаяся вдоль ручья в сторону бескрайних отсосовских полей и огородов. В эту пору колосилась рожь и силуэты офицеров едва виднелись выше пояса, бросая косую закатную тень на налитые, колыхающиеся на ветру, колосья.
Миновав несколько полубатрацких хуторов, господа вышли к лежащему недалеко от Отсосовки селу Клозетово. Возле первого же колодца офицеры помылись и с настроением победителей вступили в село. Поручик Адамсон крепко держал уже заряженный и сальный от нетерпения мушкет.
В крайнюю хату господа решили не заходить, так как там, у поленницы, с невинными, правда, намерениями подло нагадил поручик Блюев. Зато в соседний дом, самый большой в Клозетове, офицеры заходили с мыслями ни за что до рассвета не выходить.
В хлеву мычал скот, пахло парным часовым молоком и из горницы несло сметаной, в которую, по-видимому, опускали галушки и кормили ими гончих кобелей.
— Нам сюда, — возвал в горнице подпоручик Бегемотов, угрожая молодой хозяйке базановской шашкой. Пугая клинком, он нечаянно ее порезал, да так неудачно, что чуть не убил.
— Здесь галушки на закусь, — констатировал, вошедший в избу Николай Яйцев. Ударом сапога он сразил самого наглого кобеля, а хозяйку прижал к стене и залапал ее, начиная с грудей и кончая полными ногами выше колен.
На шум из соседней горницы вышли остальные обитатели дома, в числе восьми малолетних детей и хромоногого деда.
— А что, болезный, где тут какие Фронты? — обратился к деду поручик Адамсон. — Мы тут как раз собираемся в наступление идти, значит, вот решили напоследок разведку сделать.
Яйцев, набивая рот отнятыми у кобелей галушками, промычал в знак согласия с товарищем.
Дед приосанился, поправил на голове ветхий картуз, из которого при этом что-то посыпалось, и рассказал господам офицерам, что ближайшие Фронты располагаются совсем недалеко, как раз за оврагом.
— Только то плохие Хронты, — доверительно продолжал дед. — Тама у их кони уси лядащие та бесхвостые. Ежли вашей милости угодно будет, можем зараз доставить вас до хороших Хронтов, тильки туды дне ночи скакать надо.
Адамсон вежливо, но непреклонно поблагодарил деда, обещая справить ему какой-нибудь простенький орденок.
— А воевать там можно? — все-таки переспросил подпоручик Бегемотов, выпячивая грудь.
— Да поди по утрам воюют... Мушкет-то, хлопцы, у вас есть? Стрелять что бы.
— Ха-ха, — ухмыльнулся Адамсон, высокомерно поглядывая на спрятанный под столом, ствол. Дед не понял его и махнул в сторону ближних Фронтов:
— Да там и без мушкета можно.
— Хорошо знать регонсцинировку, да перебежки ползти, одолеем самурайцев! — как ни странно, поддержал его строгий штабс-ротмистр Яйцев.
В это время поручик Блюев отдыхал уже на печи и мечтательно глядел в открытое окно горницы:
— Приеду в Же — накуплю презервативов.
Шашкой он ковырял дубовые бревна избы. Видя это, к нему подошла молодая хозяйка и стала заботливо снимать с него хромовый сапог.
— Накуплю сначала в планшет, а потом, если мало будет, вернусь в цирюльню и прикуплю еще...
Хозяйка принялась за второй сапог, когда, сидящий за столом и вдоволь наговорившись про рекогнасцировку, Яйцев скомандовал «взять в ружье» и маршировать к Фронтам.
Все вскочили и бросились за единственным мушкетом.
Особенно порадовала шутка подпоручика Бегемотова, который глядя за возней с печи, вскоре уснул.
17.
В уже знакомой нам горнице большого Клозетовского дома с натопленной печкой вторые сутки писалась могучая пуля. За длинным занозным столом сидели: поручик Блюев, подпоручик Бегемотов и ротмистр Яйцев, у которого опять, весьма сильно, разболелся пах. Геройски превозмогая боль, Яйцев вел записи. При особо сильных приступах он писал себе за страдания в пулю.
Здесь хотелось бы вспомнить, что Николай Яйцев — штабс-ротмистр интендантского ведомства, являлся ПО-СУЩЕСТВУ родным братом юнкера и ныне поручика Блюева. Однако, они имели все же совершенно разных родителей и может быть поэтому внутренняя сила не сближала и не влекла их друг к другу. Впрочем, тайну их родства никто в Армии не знал, кроме самых высших офицеров Ставки и судьи Узкозадова, имеющего бронь из-за неширокого таза, и находящегося в Отсосовске, глубоко в тылу.
Адьютант Палыч, с рождения не любивший азартных игр, да и все, что требовало волнений, сидел на печке, свесив ноги, и, сдружившись, доедал с кобелями подгоревшую овсянку из закопченного чугунка.
Штаб-ротмистр Яйцев предложил остальным офицерам вступить в созданный Яйцевым 17 Ударный корпус. Все согласились вступить, но только если Яйцев заплатит за выпитый сидр и незамедлительно поведет корпус к театру боевых действий. Ротмистр Яйцев, соглашаясь, величаво кивнул плешивой головой.
— Командующим похода На Фронты, я назначаю доблестного поручика Адамсона. Господа, нам надо держаться Адамсона — у него есть мушкет...
После ночной оргии офицеры вышли на Марш, и сгоряча решили подпалить деревню со всех сторон, в ознаменование своего решительного и торжественного выступления.
Спас дело староста, посланный ленивыми мужиками и бабами, который стал просить штаб-ротмистра не палить избы, иначе жить им будет совсем негде.
— Скажи еще спасибо, — высокомерно процедил Яйцев, — что мы вас самих не порешили, да бабу с мельницы не попортили...
— А вот за это, господин офицер, наше большое мужицкое спасибо.
Яйцев задумался и в самый последний момент приказал наступать на Марши, а деревню бросить на произвол неприятеля, добиваясь того, чтобы ничего не досталось врагу.
На Марше впереди с мушкетом наперевес вышагивал Адамсон, за ним, построившись в каре, Блюев с чемоданом Яйцева, сам штаб- ротмистр, подпоручик Бегемотов с шашкой и сидром, и адьютант Палыч, оторванный от своего офицера и от этого заметно страдавший.
К счастью, под палящими лучами солнца сидр стал нагреваться и его было приказано выпить. Подпоручик Бегемотов, освобожденный от поклажи и успевший выпить большую часть сидра, теперь весело свистел через прокуренные зубы, подражая самурайским маршам.
— Ты мне не подражай, — оборвал его штаб-ротмистр, в молодости тоже любивший свистеть.
Широко шагая, они миновали ближние «плохие» Фронты, пристально наблюдая за явно не привлекательным их театром и захиревшими позициями. Судя по почти не тронутым кустарникам и валежнику, здесь почти не делали перебежек, а тем более — рекогнасцировку.
Адамсон весело помахивал мушкетом под завистливыми взглядами марширующих. Позади, насколько хватало сил смотреть, шел сформированный Яйцевым корпус, к которому постоянно примыкали бестолковые окрестные жители, отставные и просто приблудившие солдаты. Среди них добрая половина была из санитарных повозок, но более всего преобладали плененные Адамсоном самурайцы.
Все ждали сидра и блистали на солнце медными касками.
Солнце уже клонилось к закату со стороны дальних Фронтов, когда к марширующим вышел находящийся в дозоре подпоручик Бегемотов с плененным им обер-лейтенантом Кацем, а также с тремя бывшими самурайцами, взятыми в плен, в свою очередь, Кацем.
— Ну, что сударь, в плен попали, — ехидно спросил у него поручик Адамсон. Обращаясь к Бегемотову, он приказал развязать обер- лейтенанту руки. — Вы что, милейший, это же имперский офицер!
— Да по мне хоть папа Швейцарский, — отмахнулся подпоручик, что-то высматривая на рукаве мундира.
— Какими судьбами, Епифан? — обнял Каца поручик. — Как там на дальних Фронтах, воевать можно?
— Да я тут с обозом! Отбил вот у самурайцев. Палками отбил... И руки...
— Обоз — это хорошо, — воскликнул протиснувшийся вперед довольный поручик Блюев. — Где обоз-то?
— Погоди, — отстранил его в сторону штаб-ротмистр, — Вы посмотрели что в повозках, обер-лейтенант? Может быть там сидр? Вот, к примеру, есть ли в обозе какие-нибудь бочки или самурайские бурдюки?
— Да сидр там, сидр! — не выдержал и прокричал наклонившийся к его уху, чтобы не слышали остальные, Кац.
По строю прокатились, словно волны, душераздирающие крики: «СИДР!», «СИДРА ОТБИЛИ!».
Вскоре из леса прямо к марширующему 17 Ударному корпусу выкатили повозки с четырнадцатью бочками и двумя дюжинами бурдюков. Из бочки последней повозки беспризорно хлестал свежий самурайский сидр.
Адамсон, не будучи большим знатоком сидра, подошел к ней, попробовал и удивился, что в Самурайе могут делать такую гадость.
— И чего мы с ними воюем?
Спустя три дня разведка уже передавала в Ставку слухи о том, что в войсках Самурайи бытуют упаднические настроения в связи с утратой обоза с сидром, из чего предполагалось, что вскоре за этим начнется повальная сдача самурайцев в плен.
18.
Впрочем, ситуация на Фронтах складывалась не совсем так, хотя и драматически для противника. Части Второй самурайской Армии, выступающей в направлении деревни Отсосовки, изможденные и потрепанные от непрерывных боев, второй месяц упорно окапывались на рубежах реки Течки и Сучьей канавы. Видимо, самурайское командование не теряло надежды восполнить потери.
В результате ожесточенных схваток лейб-гвардия самурайцев отхватила себе единственный участок сухого берега. Вся остальная территория оказалась болотом. Место это пользовалось испокон веку дурной славой — настолько дурной, что этот берег был вторым в округе местом, где никогда не мочились деревенские пастухи.
Лейб-гвардия беспробудно хлестала остатки сидра, а если кто-нибудь от недовольствия делал себе харакири, то норма выдачи спиртного и хачапури остальным увеличивалась.
По ночам самурайцы тайком уходили в поля и братались там с местными крестьянками. Самурайская лейб-гвардия, как и остальные части обеих Армий, в предвкушении ближайшей резни, разлагалась и в разврате хоронила себя прямо на глазах.
Напротив, в Ставке Верховного главнокомандующего войсками Империи адмирала Нахимовича проистекал прямо противоположный процесс — Ставка, да и все приближенные адмирала, возрождались с завидным увлечением. Захваченный обоз с сидром, не только поднимал боевое настроение, но и позволял неплохо расслабиться.
Сверкающий Нахимович в пышном, но местами замызганном мундире, представил офицеров Каца, Адамсона, Блюева и Бегемотова перед очи госпожи Императрицы. Это было особенно лестно, поскольку поговаривали, что императрица достаточно близко схожа с адмиралом Нахимовичем.
Сам государь Император на встрече, понятно, не присутствовал, поскольку уехал не только за границу, но и за пределы Карты Мира, которая хранилась у адмирала Нахимовича. Посему последний не мог послать ему даже пылкой телеграммы.
Пока разгружали обоз с сидром, адмирал слал курьера за курьером в город Же с требованием прислать вагон девиц-гимназисток в опломбированных вагонах. Эшелон задерживался в пути, но мадам Снасилкина- шестью, к этому времени уже содержавшая в Отсосовске игорный дом, уже приперлась в Ставку и стращала окружающих своим патриотическим бюстом.
Подпоручик Бегемотов, издержавшийся в дороге без барышень, обошел своим вниманием госпожу Снасилкину и строил глазки княжне Марии-Терезе.
— Кто же это отбил обоз-то, с сидрушкой-то? — ласково поинтересовался Нахимович у своих любимых офицеров.
— Стыдно сказать, — заявил Блюев. — Но это был я. Я отбил его у обер-лейтенанта Каца.
— Ох, что творят сионисты, — вздохнул Нахимович. — Если будет желание, я когда-нибудь лично произведу вас в генералы.
Блюев зарделся и, кивая головой, стал пить сидр со шведским эмиссаром господином Злюгером, укрепляя тем самым дружбу между Фронтами. Оба как-то сразу назюзюкались и почему-то заговорили о политике.
Блюев стал выкладывать свои идеи об утренних артподготовках, чем увлекся и совершенно перестал понимать, зачем он столько пьет.
— Это что, — сообщил шведский эмиссар, что-то вспомнив, — то ли дело у нас в Швеции... Какая большая снежная страна! А какие у нас Коммуникационные Шлагбаумы!
— Швеция — это фуйня, — обиженно рыгнул Блюев.
— Как вы сказали? — возмутился эмиссар Злюгер.
Блюев повторил, по-прежнему рыгая, на что Злюгер заявил, что это политическое оскорбление, и потребовал от Блюева, чтобы тот далеко не заходил. Блюев, напротив, как раз хотел отлучиться и столкнулся с адмиралом Нахимовичем. Адмирал Нахимович был мрачен, а все от того, что выпил чрезмерно мало и выпил «Салюта».
— Послушайте, Блюев, я не позволю обижать друзей, я имею в виду, господина Хрюгера... пардон, Зюнгера... так сказать, нашего Зюзю, — высокопарно доложил Нахимович, путая имя посланника. — Если вы будете себя плохо вести, я вас немедленно разжалую в корнеты!
— Но ведь совершенно очевидно, что Швеция — это фуйня, — упорстовал поручик Блюев.
Тут как раз подкатили два бочонка со свежим сидром, и Блюев почувствовал, что сейчас он как следует напьется...
* * *
На следующий день в Ставке узнали о том, что Швеция закрыла второй Фронт и открыла третий, но уже против Империи.
Зато поручика Блюева разжаловали в корнеты.
Москва, 1990

  © PANB.RU