Нестор (Онуфриевич) Бегемотов
Федя Секер
Стил Стар Хоррис
ФРОНТЫ
Хроника Смутных Времён

Роман в трёх частях и 66 главах
Часть вторая
РУЛЕТКА
 
(*) Действие этой повести разворачивается через два-три года после событий, описанных в повести «Третий Фронт». Глава Ставки адмирал Нахимович уже отставлен, и его место занимает абсолютно не легендарный генерал Мюллер. Офицеры Ставки приданы сформированным штрафным ротам и гнездятся в уездном городе Отсосовске, либо в Козлодоеве, может быть даже в Запредельске, который находится почти за Пределами Империи, возле самой границы. Со-Авторы лишены более точной информации. Прилежный Читатель может поискать этот город на карте, которую сам и нарисует.
Не акцентируя на этом свое внимание, Со-Авторы благодарят литератора Данилу Горыныча Слонова за участие в работе над рукописью «Рулетки».
 
В сапогах, как на белом в горошек коне,
Блюев с бутылью идет в неглиже
Солнце на бляхе, луна — на ремне
Он движется строем к городу Же.
Блюев с бутылью, как дворянин,
Не знает сомнений или измены
Он пьет что угодно, он полный кретин
Это венец нашей нервной системы.
19.
Над городом Отсосовском вставало толстое, багровое солнце, в игорном доме госпожи Снасилкиной, в котором был основан офицерский клуб, светало. Поручик Адамсон накрывал свечи медной крышкой, одетой на длинный стержень. Он любил быть в центре внимания.
В зале уже не бросались азартно картами, а клали их на столик даже как-то неохотно, словно в полусне. Только пилот Румбель бодрствовал — поднимал с пола погнутые карты и, украдкой помечая их мелом, запускал в игру.
В зале незаконно незакрытого казино было почти что пусто, но вовсе не потому, что находиться здесь было опасно — офицерам это даже поощрялось, просто большинство гусар уже проигрались подчистую и никто не собирался верить им на слово. Солдатню же сюда, по непонятным причинам, предусмотрительно не пускали — карт они не знали, а вели себя, как быдло. Не было видно среди офицеров и корнета Блюева, проводившего Котрудар на Фронтах с Самурайей. Больше всех скучал по Блюеву поручик Адамсон, который привык видеть его возле себя, особенно в те минуты, когда поручику не шла карта.
Хозяйка игорного дома госпожа Снасилкина-Шестью ходила между столиками, разносила шампанское и шепеляво напевала цыганские романсы. Время от времени она предлагала некоторым гусарам целоваться — в общем, полностью мешала сосредоточиться и играть не только в бридж или винт, но даже в такую бездарную игру, как очко.
Так бы все и продолжалось часов до шести утра, если бы в казино не заглянул, просунув голову в дверь, полутрезвый барон фон Хоррис де Секс-Мерин. Когда-то барон прибыл в имперскую Ставку на своем дирижабле из заснеженной Швеции, представляя Армию Союзника, но потом Швеция стала воевать Империю, потерпела, кажется, поражение, а барон так и остался с полюбившимися ему офицерами.
Все знали, что барон Хоррис порядком оСПИДенел, да и не стеснялись порой бросить ему это в пьяной драке или поножовщине, однако, когда Секс-Мерин еще не был пьян, даже заслуженный адмирал Нахимович, бывший одно время Верховным главнокомандующим Ставки, не смел помянуть о странностях фон Хорриса. Адмирал Нахимович был низложен и его офицеры приданы сформированным штрафным ротам только из-за того, что швецкие захватчики потерпели свое поражение крайне неубедительно и теперь теснили в кровавых схватках Армии Империи от своих Пределов. После утраты боевого знамени 17 Ударного корпуса в Ставке верховодил назначенный фаворит генерал Мюллер, не покидавший Столицу ни при каких обстоятельствах и лично охранявший покой Империатрицы. Читателю уже известно, что сам Император однажды не удержался и сбежал за пределы Карты Мира, хранившейся в Ставке, от него не приходило никаких вестей, он совсем не писал писем в свою Империю, возможно что основал другую.
Вошедший барон фон Хоррис мутным взором оглядел залу, а затем, неуверенно покачиваясь на плохо гнущихся ногах, приблизился к столу игроков.
— Эй, человек! — крикнул барон Хоррис, прислонившись к спине упившегося и теперь спящего подпоручика Хабибулина.
На зов барона появился опухший от сидра местный половой Иван в грязной поддевке, надетой прямо на тело полового.
— Чего-с желаете-с? — спросил он, поклонившись, на что барон только молча сверлил его глазами, проникновенно глядя сквозь тушу полового.
— Чего-с желаете-с? — механически повторила туша.
— Ты! Деревенщина! Скотина лесная!.. Ты хоть понимаешь, с кем ты разговариваешь?!! — неожиданно прошипел барон. — Да я... я... Срок мотал, понимаешь?! Пошел вон, урод... — и, оттолкнув удивленного Ивана, Хоррис, к раздражению игроков, подсел за столик, достал из кармана пачку измятых банкнот и бросил их на банк.
— Двадцать восемь! — сказал он и, чтобы войти в азарт, матерно выругался.
— Чего — «двадцать восемь»? — вежливо спросил пилот Румбель.
— Двадцать восемь, — заорал барон, — это значит «28»! 28 всегда было 28!.. Верти рулет!
Бросив эти обидные для игроков слова, барон Хоррис отхлебнул от бокала поручика Адамсона.
Последнее невероятно расстроило Адамсона, который досадливо поморщился, так как барон был скуп на выпивку. Надо заметить, что сидр на свои деньги не шел ему впрок, поэтому барон стремился пить исключительно на «халяву», а когда это не получалось, прикидывался пьяным, начинал буйствовать и бить посуду, при этом старательно выбирая самую дорогую. На крайний (экстремальный) случай барон всегда носил в кармане сюртука пузырек с отвратительным можжевеловым самогоном, закупленным у частного пристава Хрюкова.
— Двадцать восемь! — снова сорвавшимся голосом подтвердил барон Хоррис. — Давай, крути рулет!..
— Господин барон, здесь не рулетка, но покер! — позволил себе возразил поручик Адамсон, еще раз пожалев, что рядом нет разговорчивого корнета Блюева, который мог бы отвлечь барона каким-нибудь самурайским анекдотом.
— К-как покер? — удивился барон. — Покер? Да ты кто такой?
— В самом деле, с вами я в таверне не пил! — почему- то обиделся Адамсон, убежденный, что здесь идет игра именно в покер. — Я офицер Его Имперского Величества, поручик штрафного полка Адамсон и не позволю вам, господин барон, говорить со мной в тоне пренебрежительном! Я вам не быдло!
— А-а, так ты еше поручик? — протянул задумчиво барон Хоррис. — Слушай, как там тебя, Адамсон!.. Не старайся быть большей сволочью, чем ты есть на самом деле!
— В таком случае... Я... Я вызову вас на дуэль! — замявшись, подтвердил Адамсон.
— Да ты не только сволочь, но еще и быдло после этого! — злорадно пояснил барон Хоррис, которому давно уже хотелось поскандалить.
Даже пьяным фон Хоррис помнил, что Адамсон болезненно пуглив, всегда отказывается следовать на Фронты и даже во время учебных Маневров предпочитает отсиживаться в обозе. Посему барон уже предвкушал позор и всеобщее презрение, в которое окунется стушевавшийся поручик.
Адамсон, между тем, действительно испугался, как-то протрезвел, но отступать было уже поздно и некуда — молодые гусары, побросав игру, с интересом столпились вокруг Адамсона и барона Хорриса. Среди них особенно переживал младший брат Машеньки (княжны Марии-Терезы де Деде де Лизаньки), которую вторую неделю соблазнял за портьерами поручик, но без итога. Воспоминание о Марии-Терезе подействовало на него освежающе, как стакан свежего сидра.
Адамсон откашлялся и торжественно произнес в ясные, но наглые глаза барона:
— Милостивый государь! Только что вы меня оскорбили — я смею требовать удовлетворения! — после чего поручик, неожиданно для самого себя, выхватил карты у пилота Румбеля и стал хлестать ими барона по месту, которое тот до обеда считал физиономией.
Остолбенев, барон Хоррис не защищался пару минут, пока гусары выбирали секундантов. При этом они чуть было не поссорились и не устроили групповуху (групповую дуэль). Наконец Адамсон окончательно метнул карты в лицо барона и опустился, обессиленный, на игровой стол. Карты рассыпались, и тут же все увидели пять тузов, три из которых были однозначно трефовой масти.
— Шулер! — закричали офицеры, указывая на пилота Румбеля.
Пилот решительно вскочил. Лицо его было бледно.
— Да-с! Милостивый государь! — высоким неприятным голосом воскликнул, протолкавшись к Румбелю, склочный адмирал Нахимович. — Вы, молодой человек, шулер!..
Спустя секунду бдительный адмирал схватился за тяжелый бронзовый канделябр.
20.
Так неприметно заканчивался почти каждый субботний вечер в этом офицерском казино, где нравы соблюдались строго, но довольно своеобразно. Экзотику вносила в первую очередь сама причудливая хозяйка игорного дома, госпожа Снасилкина-Шестью. Она позволяла, например, адмиралу Нахимовичу грязно ругаться и развратничать за портьерами, пока при входе гости снимали сапоги и переодевались в туфли, поскольку полового Ивана педантично заставляли натирать паркет. Ночью, впрочем, об этом все забывали, принимались бросать на пол несвежие платки, папиросы, дамы же плевались и исподтишка вытряхивали подштанники.
Залы для игры, размещенные на втором и третьем этажах, тем не менее, служили пристанищем Высшего света города Отсосовска. Обслуживал офицеров и их дам все тот же половой Иван, который находил в этом загадочное удовольствие, и только когда совсем не было гостей, уходил на кухню пить прохладное пиво.
Первое время по прибытии в Отсосовск офицеры увлекались игрой в рулетку, что стояла на третьем этаже, но вскоре она им почему-то опротивела, к тому же у многих складывалось впечатление, что крупье жухает. Да и обрыдла им эта грязная публика, переодетая гусарами солдатня и постоянные крики за рулеткой, когда все следят за движением шара. Тогда общество спустилось на второй этаж к карточным столам.
Ко всему прочему, в карточном зале частенько появлялся любитель покера и сальной прибаутки — импозатный судья Узкозадов. Он был абсолютно лыс и, так как боялся, что голова его от этого сильно отсвечивает, садился в самый темный конец зала, освещенный всего лишь одним недорогим канделябром. Здесь же устраивались и его партнеры — мужественный пилот Румбель и ленивый, но злопамятный, пристав Хрюков. Здесь, у канделябра, они и играли без четвертого партнера, а также пили сидр и обсуждали наряды знакомых дам. Их знакомые дамы, пожалуй, только и ходили еще к рулетке, при этом оттуда раздавались особенно громкие визги, стоны и матерщина. В таких случаях, собрав со стола проверенные Хрюковым портмоне, друзья размеренно поднимались на этаж выше и там в окружении дам просаживали деньги окончательным образом, еще больше убеждаясь в том, что нанятый крупье жухает.
Вот таким был Отсосовский игорный дом госпожи Снасилкиной-Шестью, когда в город Отсосовск приехал известный столичный авангардист, финансовый интриган, авантюрист и сердцеед Израиль Алексеевич Блин.
С его приездом и началась эта занимательная история, о которую мы вам расскажем. История эта, впрочем, при своей занимательности ничем не примечательна, могла бы приключиться в любом из городов монархической Империи или даже Швеции. К тому же, Израиль Алексеевич Блин, как это ни странно, никак не повлиял на ее ход.
21.
Во вторник частный пристав Хрюков проснулся от острой боли в боку. Едва разлепив веки, он сразу же понял, что чувствует себя преотвратно. Голова раскалывалась на составляющие детали, в левом ухе застряло что-то съестное, а в животе есть какой-то зародыш. К этому пристав осознал, что лежит он не в выгребной яме, как подумал сначала, а у себя на потертом персидском диване, одет Хрюков в мундир с именной саблей на боку. Она-то и вызывала острую боль в теле, причем, ножен на ней Хрюков не обнаружил. Отцепив саблю, он снял сапоги, сбросив их на пол возле дивана, и приподнял над подушкой опухшую голову:
— Мария Феоктистовна! Будьте любезны, рассолу! Если вас не затруднит, естеств-венно!..
На зов вошла горничная, француженка из Тоже-Парижа, тощая, как вяленая вобла. Поставив на стол кружку с рассолом, она стремительно вышла, неодобрительно шурша юбками и не дожидаясь, когда Хрюкову вздумается ее облапить.
После рассола сознание Хрюкова стало проясняться. Но тут-то в комнату снова вошла горничная.
— Вам письмо.
— Открой его и прочти, — сказал на это Хрюков.
— Никак нельзя-с. Оно секретное, — фыркнула горничная и вышла, оставив на столе пакет, весь заставленный сургучными печатями.
Хрюков уселся, сосредоточенный, на табурет и стал разглядывать письмо.
— Мю-лл-ер, — наконец прочитал он.
Хмель мигом слетел с пропитого лица пристава и вылетел в окно. Хрюков в миг осознал, что письмо из тайной Канцелярии при Ставке не предвещает ничего хорошего. Торопливо сломав печати, Хрюков вытащил и развернул лист голубой бумаги с водяными знаками.
Письмо гласило:
«От Императорской Тайной Канцелярии, в лице оной от тайного советника генерала Мюллера, частному приставу Запредельского уезда, города Отсосовска, Хрюкову.
По получении сей депеши, вам вменяется в обязанность незамедлительно установить негласный надзор над обитателем вверенного вам Отсосовской губернии Запредельского уезда города Отсосовска швецким вырожденцем, бароном Хоррисом де Секс-Мерином, каковой заподозрен в неблагонадежности, онанизме, марксизме-ленинизме и прочих противоправовых, антиимперских и запрещенных Высочайшими Указами деяниях, о чем и надлежит извещать Императорскую Тайную Канцелярию неукоснительно в тот же день по обнаружению.
На подлинном подпись свою с завитушками поставил и круглую печать приложил — генерал Мюллер.»
— Ну что они там, покороче писать не могут! — проворчал Хрюков, с трудом продираясь сквозь сон и дебри письма. — Писали бы просто и ясно, ну там, «повесить», запороть», а то развезли тут пантолон благородных девиц... — пристав поморщился и сплюнул в кружку рассола.
Впрочем, ни «вешать», ни «пороть» барона фон Хорриса пристав Хрюков не собирался. Поистинне, Хоррис был единственным покупателем мерзостного хрюковского самогона, пить который не мог даже сам пристав. Правда, больше двух-трех рублей за бутыль барон никогда не давал.
«Ну, жлоб швецкий, — радостно заерзал на табурете пристав, — погоди у меня... Вот соберу я дельце обо всех твоих художествах, да суну его тебе в рыльце, ты у меня и по червонцу стакан будешь брать, да еще спасибо скажешь!»
Хрюков немедленно погрузился в сладостные размышления, представив барона валяющегося в мундире у его ног, в параше.
— А я его, значит, сапогом по морде! — произнес он с довольной улыбкой.
Грезы схлынули и пристава вдруг обуял страх — а что если Мюллер пожелает проверить, как выполняются его указания? И уже подослал человека для слежки за самим приставом? Вон ведь, приехал какой- то, как бишь его фамилия... какая-то вкусная... Пельмень, что ли? Или Блин?
Хрюков вскочил с табурета и забегал по комнате, спотыкаясь о разбросанные на полу бутылки из-под сидра. Ему уже начинало казаться, что люди Мюллера сидят на окрестных деревьях и следят за выполнением приказа.
— А я — благонадежен? — в ужасе спросил себя Хрюков и оцепенел.
Потом, плотно затворив ставни, заперев дверь и люк в подпол, он снова нацепил саблю, сел на кровать, охватил голову руками и задумался.
22.
«Итак, дуэль», — снова и снова повторял поручик Адамсон.
Накануне, приняв участие в избиении пилота Румбеля, поручик не на шутку разволновался и всю ночь отходил в обществе одной известной курсистки, обаяние которой, правда, позволило заснуть только под утро. Кое-как одевшись, он выпил из горла самурайского сидра и прилег на диван, мучительно дожидаясь прихода секундантов.
В это время в своем доме на окраине Отсосовска харчевался барон Хоррис. Съев два стакана сметаны, он ополоснул лицо и стал искать шпагу, ее он расколол вчера о компас пилота Румбеля, да позабыл.
Продолжая тщетные поиски, барон пришел в себя настолько, чтобы кое-что вспомнить:
— Да у меня же сегодня дуэль, с этим... Адамсоном!
Барон мертвецки усмехнулся, вышел на веранду своего дома и присел, высматривая секундантов от Адамсона. Пристав Хрюков уже во все глаза следил за ним из огорода, сделав лежбище среди гряды брюссельской капусты.
Прикуривая от бычка третью с утра папиросу, барон Хоррис посетовал, что секунданты, видимо, еще спят, а может быть и позабыли об этой дуэли. Прождав еще, барон недовольно крякнул и в замешательстве направился в ресторан «Либидо», выпить густого сидра. Там мы его пока и бросим, так же как и оскорбленного им поручика Адамсона. Этот был близок к истерике и думая о предстоящей дуэли, издергался настолько, что не мог даже почесать себе нос, постоянно попадая ладонями в ухо.
23.
Поручик 147-го штрафного пехотного полка Бегемотов сидел возле казармы и чистил загаженный эполет, вспоминая об одной из своих молодых невест. Бегемотову было тоскливо — полк уже месяц стоял в глухой местности Запредельского уезда, в трех верстах от Отсосовска, и вдруг, как только наметилось нечто интересное — дуэль между Адамсоном и фон Хоррисом, штабные писаря разнесли весть, что сегодня в три часа пополудни 147-ой полк снова переводится к Самурайскому театру боевых действий.
«К чертовой матери, господа!» — выразился поручик Бегемотов перед строем новобранцев, призванных на службу из плененных самурайцев.
День назад Бегемотов сам бы с радостью отправился на Фронты, но не сегодня. Поручик был удручен, в этом случае он упускал зрелище должно быть преувлекательной дуэли.
Нацепив эпилет, Бегемотов пошел договориться с писарями о переносе дня выхода на Марш, но те были настроены агрессивно, стояли на своем и отказались даже поделиться с ним ханкой.
С расстройства Бегемотов полетел в «Либидо», где и обнаружил, к своему удивлению, одного из дерзких бретеров — барона Хорриса. Барон находился в состоянии тяжелого опьянения, к тому же на столе недалеко от Хорриса стояла бутыль сидра емкостью 2, 5 литра, то есть попросту «четверть». Перед ней барон прочно обосновался, размышляя о том, что ему жутко страшновато, и о том, что эта скотина Адамсон стреляет, поди, лучше его, барона. Если попадет в барона пулей, боль будет — адская. Тут Хоррис уже собирался пустить очередную слезу, но заметил Бегемотова.
— Эй, поручик, подойдите сюда, если не затруднит!
— Что угодно, господин барон? — ответствовал Бегемотов.
В этот момент благодаря сидру в голове барона возник грандиозный и сокрушительный план, казавшийся легко выполнимым. Барон сразу поделился планом с поручиком Бегемотовым.
Через полчаса из дома Хорриса вышли двое: сам Хоррис, одетый в форму поручика штрафного полка, Бегемотова, чисто выбритый и загримированный в усы, а также загримированный, но уже под Хорриса, Бегемотов.
— Через пару дней возьму отпуск и приеду из твоей части в Отсосовск, — говорил барон. — За выслугу не беспокойся, проявлю себя во всей красе. А потом мы снова поменяемся.
— Ну. Ты скажи в полку, что заболел, вот и опух, а главное, больше ругайся матом, тогда и подозрений никаких не возникнет. Потому, как я начинаю ругаться, все опускают глаза, — напутствовал его Бегемотов.
Заговорщики пожали друг другу руки и разошлись. Только тогда из-за куста можжевельника вылез совершенно обалдевший Хрюков. Он узнал переодетого барона, но и поручика Бегемотова тоже принял за Хорриса.
«Был один, стало два! Был один, стало два! Агент- двойник! — бессмысленно бормотал Хрюков. — Ну, что теперь делать?»
В замешательстве пристав сел на скамейку и завертел головой в разные стороны, пытаясь все-таки решить — за кем же ему теперь вести «хвост».
24.
Гимназистка лицея княжка Мария-Тереза де Лизаньки шла по улице и от страха целомудренно опускала глаза, когда из-за угла навстречу ей выкатил экипаж с тремя превеселыми офицерами. Это были поручик Адамсон и его секунданты.
— Ого, какая телуха! — заметил один из секундантов. — Лошадь, стой, раз-два! Тпру!..
— Да это же Машенька! — признал обрадованный Адамсон.
— Господа! Мы здесь не за этим! Мы едем на дуэль! — попытался напомнить ему второй секундант, убеленный сединами ротмистр Яйцев.
Но экипаж уже остановился. Адамсон спрыгнул первым и стремительно бросился перед Марией-Терезой на колени.
— Лишь один поцелуй, мадемуазель! Наградите бедного гусара перед гибелью такой пустяковой милостью! О, птица моя, ты же знаешь, как я тебя люблю! Во имя тебя я буду биться сегодня! — распинался предприимчивый Адамсон.
Мария-Тереза не знала, куда деваться от надоедливого поручика. Редкие прохожие осуждающе качали головами, но с гусарами связываться, похоже, не собирались. Тут, во спасение Марии-Терезы, из-за угла величавой походкой вышел Израиль Алексеевич Блин.
— Господа гусары! Как вам не стыдно! Прекратите приставать к честной девушке, даже если она симпатична! — сказал он подойдя ближе, ровным и внушительным голосом.
Адамсон сначала вскипел, но потом узнал Блина и как- то обмяк. Гусары молча погрузились в экипаж и вспомнили, что пора бы поехать и поучаствовать в дуэли.
— Все же, мадемуазель, я провожу вас, — сказал Блин Марии-Терезе, когда неприятность миновала. — Вы сами видите, как опасно ходить одной по улицам, где столько невоспитанных проходимцев.
Он забрал ее под руку и, загадочно улыбаясь, увел с этой шумной улицы Отсосовска.
25.
На задворках офицерского клуба госпожи Снасилкиной-Шестью, посреди громадной и утоптанной мусорной кучи кроме дуэлянтов находилась еще целая группа злых и пьяных офицеров, а также гусаров и поклонниц барона фон Хорриса.
Переодетому Хоррисом поручику Бегемотову страшно хотелось закурить, но у него была только солдатская махорка, а он опасался, что барон курит исключительно турецкий табак, да и к тому же об этом все знают. Можно было стрельнуть пару голландских сигар у Адамсона, но подойти ближе и поздороваться с ним поручик тоже не решался — неприятный голос барона был хорошо известен не только в Отсосовске, но и в Ставке Главнокомандующего. Бегемотов опасался разоблачения.
С досады он подошел к разваливающимся стенам клуба и стал мочиться...
В девять вечера судья Узкозадов наконец-то приступил к раздаче оружия. Поручик Адамсон получил ржавую шпагу без эфеса, которую тут же приступил чистить, втыкая ее по рукоять в навозную кучу. Бегемотову же достался шестиствольный дуэльный пистолет без ударника, но зато с полупудовой рукояткой.
По свистку судьи дуэлянты стали стремительно орудовать выданными инструментами, причем Бегемотов использовал свой пистолет в качестве кувалды. Он махал им столь активно, что повредил (в который раз) пах неосторожно стоявшего рядом ротмистра Яйцева. Адамсон едва успевал уворачиваться и вскоре оказался у самой стены клуба.
В критический момент дуэлянты одновременно замахнулись своими страшными орудиями. При этом Адамсон ударил шпагой и расколол бутылку сидра, которую тянул из горла наблюдавший за схваткой адмирал Нахимович. Бегемотов же, потеряв от своего размаха равновесие, упал в навозную кучу, хотя и начал делать судорожные попытки выбраться. Здесь его мог изловить Адамсон, но старенький адмирал, обидевшись на последнего, крикнул что-то грозное и засадил поручику Адамсону по глазнице. Так началась всеобщая драка.
Озверевший от обилия запаха Бегемотов выбрался на свободу и врезался в толпу, размахивая во все стороны своим страшным пистолетом. Из клуба пыли и навозных брызг бежали, стараясь не опоздать к мордобитию, гусары имперского штрафного полка, на бегу отстегивая портупеи и наматывая на руку ремни.
На крыше Отсосовской водонапорной башни неспешно появился местный художник-баталист Массонов-Кольцман. Расставив пошире ноги и мольберт, он углубился в создание нового полотна.
Битва продолжалась целую вечность. Массонов уже оканчивал одиннадцатый эскиз, когда и этой вечности наметился конец — на бульваре появился Израиль Алексеевич Блин под руку с княжной Марией- Терезой.
— Блин идет! — послышался шорох среди офицеров. Все обмерли и, оцепенев, стали искать глазами столичную знаменитость.
— Где?!
— По бульвару! — закричал вдруг толстый в тазу Узкозадов и метнулся вслед за сердцеедом Блином.
26.
Между тем Израиль вел Марию-Терезу ужинать. Он уже договорился с ней, что гораздо менее опасно сидеть в ресторане с ним, чем скитаться, как газель, по улицам Отсосовска. По привычке он поперся было в кабак купца третьей гильдии Хиппатого, но вовремя опомнился и повернул к единственному в городе приличному ресторану со звучным названием «Либидо». Это было проверенное место для спаивания не бывавших на Фронтах гусаров, совращения молоденьких лицеисток и вечеринок с шумными потасовками. Какой намек был в названии ресторана, никто в городе толком не знал. Некоторые считали, что «Либидо» — столица какой-нибудь экзотической страны к югу от Самурайи, однако большинство придерживалось точки зрения самого образованного человека в округе — судьи Узкозадова, этот считал, что ресторан был назван так в честь центральной площади Тоже- Парижа.
«Либидо» приветливо распахнул свои жаркие объятия перед сердцеедом Блином и его добычей.
— Особенно хорошо жить в Париже, Машенька, — заметил Блин, открывая перед княжной двери людного места. — Хотите в Париж?
— Хочу, — простодушно ответила Машенька, на что Блин тонко улыбнулся.
Не успели они сесть за столик и пригубить из большого бокала газированного сидра, как в ресторан ворвалось все офицерье, еще не успевшее остыть от грандиозного побоища на месте дуэли Адамсона и «барона Хорриса».
Вошедшие живо расселись вокруг столика Блина, впрочем, в некотором отдалении, и терпеливо уставили свои идиотские лица и физиономии в его сторону. Это не обошло внимания Блина, но он ничуть не смущаясь, продолжал целовать Машеньке руку, сокровенно шепча ей на ухо.
— Машенька, вы были когда-нибудь влюблены? — поинтересовался он.
— О да, сударь, — еле слышно сказала гимназистка и огляделась по сторонам. Ее пожирали восхищенные взгляды. Мария-Тереза вдохновилась. — Знаете, я была так влюблена, так влюблена!
Газированный сидр, как ни странно, ничуть не отрезвлял.
— Он, знаете ли, был такой молодой, красивый и в белых штанах, —
на этих словах Машенька споткнулась и покраснела.
Среди тишины послышалось сопение помятого толпой Узкозадова, понимающего, что речь идет о полковнике Легоньком, бывшем в Отсосовске с Инспекцией. Поручик Бегемотов равнодушно закурил папироску, сплевывая меж своих расставленных ног. Остальные гусары, казалось, так и не переводили дыхания.
— А могли бы вы полюбить немножечко и меня? — задушевно озадачил девушку Блин.
— Ах, — покраснела Машенька.
— Ну да, мне так не везло в жизни!
— Полноте!
— Меня покинули все друзья и поклонницы, — Израиль Алексеевич зажмурился и печально закачал головой.
Машенька, между тем, снова огляделась и слегка отодвинулась от Блина, а спустя мгновение придвинулась снова, не зная, кого здесь следует опасаться больше.
— Я не смогу полюбить вас никогда!
— Позвольте... — смешался Блин, никак этого не ожидавший. — Неужели я такой некрасивый, или, может быть, я недостаточно храбр?.. Хотите, Машенька, я проколю саблей зад вон тому моряку? — взмолился Блин, кивая на адмирала Нахимовича.
Спустя мгновение он вскочил и, не взирая на испуг Машеньки, схватился за шпагу... Шпаги на интригане почему-то не оказалось.
— Боже, — прошептал Блин, медленно сползая на стул. Пальцы его стали нервно теребить вилку.
— Ну что же, сударь? — недовольно спросила, ожидавшая развлечений, княжна Мария-Тереза.
Блин с отчаянным выражением лица взмахнул вилкой и вонзил ее в гору салата. В образовавшейся тишине раздался хруст и чавканье. Запив салат стаканом газированного сидра, Блин окончательно пришел в себя после утраты своей шпаги и неожиданно привлек Машеньку к себе.
Офицеры повскакивали с мест, опрокинув поручика Бегемотова — все стремительно бросились к Блину и княжне Машеньке. Одни для того, чтобы предотватить разврат (а все знали, что Блин в этом отношении весьма скор на руку), другие же — чтобы самим участвовать в оном.
Как и следовало предполагать, началась обычная в Отсосовске попытка потасовки, которая переростала в заурядный мордобой.
Были биты лица и посуда, выставлены на бульвар все окна и двери, только три стены из семи остались нетронуты. Не скоро еще горожане смогли посетить свой любимый и единственно приличный ресторан «Либидо». Приезд Блина в Отсосовск явно не пошло одноименному городу на пользу.
27.
Грязная запыленная фура, крытая дырявым брезентом, тащилась по разбитой дороге, то и дело опасно накреняясь. На облучке сидел долговязый солдат, погоняя хромую кобылу, а в повозке лежал загримированный под поручика Бегемотова барон Хоррис, тоскливо взирая на утопающие в клубах пыли заросли гаоляна. Еще более тоскливо выглядели лежавшие по обочинам и раздетые трупы самурайцев, сделавших себе харакири во время последней схватки. На солнце ясно виднелись оголенные желтые пятки. Вдалеке за погостом слышался шум приближающегося боя.
Наконец повозка подъехала к воротам части.
— Тпру! — закричал солдат, натягивая поводья. Кобыла всхрапнула и рухнула наземь.
— Ну, что там? — спросил Хоррис.
— Приехали, ваш-выс-бродь, сдохла, — доложил солдат.
— Ах твою так! А где же моя часть?
— Да где стреляют, ваш-выс-бродь, больше быть негде.
Барон со стоном вывалился из повозки и побрел к воротам. Часовой взял ружье наизготовку.
— Стой, козел! Ты куда идешь? — не совсем по Уставу спросил он.
Барон Хоррис стал вспоминать, что в таких случаях советует отвечать Устав, и вспомнил, что в жизни не читал никаких Уставов. Не читал ничего, кроме порнографии. Тогда барон сунул ему оплеуху, часовой вытянулся в струнку.
— Виноват, ваш-выс-бродь, не признал!
— То-то! — молвич добродушно барон и вступил в расположение своего полка, без сомнения овеянного славой. Войдя в одинокие ворота, барон обратил внимание, что сараи более напоминают самурайские свинарники, чем казармы регулярной и победоносной Армии. Барон, впрочем, тут же оставил свои изыскания, и направился к здоровенному детине, стоявшему возле переносного дивизионного сортира. Когда Хоррис подошел ближе, то признал в нем ротмистра Яйцева, почему-то изрядно пьяного.
Появление на Фронтах Яйцева было поистинне фантастическим событием. Он прибыл на Фронты ненадолго, исключительно подлечить поврежденный во время дуэли пах. По тому, что Яйцев оказался здесь даже раньше переодетого фон Хорриса, можно было допустить, что ротмистр воспользовался подходящим Аэропланом.
Ротмистр прибыл на Фронты ненадолго, но уже успел как следует отведать сидра, и теперь стоял перед переодетым бароном, расставив ноги на ширину плеч.
— Ну наконец-то, Бегемотов! А мы-то вас заждались. Некому стало умирать за Императора и его Империю! — ротмистр изучающе осмотрел «Бегемотова» и икнул.
— Немедленно берите в казармах две роты гвардейцев и нанесите молниеносный удар по противнику. Используйте для этого правый фланг его позиций, — посоветовал ротмистр и сочно щелкнул подтяжками.
— Есть! — вылетело у Хорриса. Он с отменной выправкой повернулся вокруг брошенного окурка и побежал к сараям, которые Яйцев считал казармами.
— Рота! В ружье! Вперед! — раздались вопли проснувшихся дневальных.
Солдаты действительно выскочили из казарм, но тут же окопались и залегли. Барон на всякий случай тоже прилег на землю и стал сползать в сторону ближайшей рытвины. Ротмистр Яйцев, бесстрашный как никогда, метался между ротами при обнаженном оружии и громко оглашал какое- то непотребное сообщение.
— Вашу, твою, чтоб!..
Время от времени он также злобно испепелял барона взором, заставляя поднять с земли личный состав. Хоррис, наконец, собрался с силами и, встав на четвереньки, с криком «За мной!» зашагал к Фронтам. Солдаты тоже, местами даже обогняя барона, скрылись в зарослях гаоляна.
Все еще ползком барон добрался до одинокой сосны, торчащей штырем над кустарниками, на которую взобрался. Уцепив ногами сучья дерева, Хоррис достал бегемотовскую трофейную биноклю и начал сквозь нее озирать позиции: передний край был окутан дымом, в котором едва угадывались контуры неприятельских окопов и пушек, а в ближних зарослях еле заметно две роты гвардейцев и пять рот самурайцев вели самое кровавое побоище, какое когда-либо видел барон.
Хоррис понял, что самурайцы тоже нанести фланговый удар, и даже не один, показав этим незаурядную тактическую подготовку.
— Вперед! Вперед! — завопил с дерева расстроенный барон, размахивая биноклею. При этом он врезал ею по сосне и зачем-то разбил.
Очевидно, звон линз и возня барона привлекла внимание самурайцев, — в сторону сосны стали прилетать пули и ядра. От одного из попаданий в дерево Хоррис свалился головою вниз и довольно сильно ударил ее о занозистый пень.
«О, дьявол! — простонал барон. — Что-то мне не слишком повезло!»
Пальба, между тем, постепенно затихла и остатки двух рот, ранее ведомых бароном Хоррисом, стали отходить к дивизиону. Навоевавшегося барона подхватили за ноги и поволокли к медсанбату. Герой грязно ругался и плевал в спины тащивших его солдат до тех пор, пока они не промокли, а он не потерял сознание.
Солдаты свалили его возле штабной палатки ротмистра Николая Яйцева и разбрелись, переутомившиеся в бою, по сараям. Ротмистр не сразу вышел из палатки с бутылью японского сидра и соленым огурцом.
— Ого-го, поручик! Поздравляю вас с ярчайшим боем! Пойдемте, выпьем за нашу безоговорочную победу!
В ответ Хоррис смог только простонать.
— Да вы никак ранены?! Отлично! Это повод, чтобы вас отметить! Вы будете представлены к награде! — Яйцев скрылся за медалью и стал хлебать сидр в палатке, а барон так и остался лежать под открытым небом, в тиши «полевого» медсанбата. Внезапно он понял, что прекрасно приспособлен к военной службе, к тому же, часа через три пришли санитары и понесли Хорриса в полковой госпиталь.
Еще через два часа ветеринар Мерзивлян, главный консультант полковых докторов и к тому же самурайский еврей, сделал диагноз:
— Ну что же, стул нормальный... Пахнет хорошо. Но жить не будет. Снесите его в шестнадцатую палату, ту, что за мертвецкой.
— Вот тебе, матушка, и Варфаламеева ночь, — простонал барон Хоррис и в очередной раз сознание изменило ему с забытьем.
28.
Солнце блистало сквозь прозрачные окна, как медный задник, а в госпитале царил зловонный смрад, к которому привыкли даже молоденькие медсестры, почти все уже бывшие на седьмом месяце беременности. Человек двести контуженных и обезображенных осколками солдат сидело у стены на параше. Оправление своих нужд превозносилось в Рядах за церемониал, но от постоянного недоедания почти всех героев мучил запор.
Вокруг койки спящего Хорриса столпились все остальные, те, кто не осаждал парашу.
— Гляди-ка, какой у него шишак на голове, небось буйствовать будет, — заметил седой капрал без подштанников. Время от времени он нюхал жевательный табак из спичечного коробка и пронзительно чихал. Любой из чихов капрала напоминал сигнал к боевой тревоге.
— Лишь бы он не храпел по ночам, — заявил некто важный в тельняшке. — Будет храпеть — удавлю, как кенгуру!
Корнет Блюев, уже зарастивший свои раны, засунул руки в карманы и молча смотрел на барона. Во время проведения Контрудара Блюеву изрядно досталось, но расположения духа он не терял. Изучив раненого и не признав в нем поручика Бегемотова, корнет Блюев сплюнул и рассудительно сказал:
— Зачем же сразу — давить?
Он склонился над бароном и зажал его нос своими волосатыми пальцами. Барон начал задыхаться, взбрыкнул, стал нервно хватать воздух. Одобрительно хмыкнув, корнет дернул барона за ус. Ус отвалился, барон от испуга пришел в себя, вскочил на кровати и утратил весь свой грим.
— Смотрите — шпион! — возопил безымянный капрал.
— Ба! Да это же Хоррис! — вскричал Блюев.
— Ба! Да это же Блюев! — вскричал Хоррис. — Какими судьбами, дружок?!
Они разговорились. Как выяснилось для окружающих, Хоррис и Блюев прошли не одни Маневры, лично пили в Ставке Главнокомандующего, и чуть ли не оканчивали один юнкерский корпус. Хоррис, правда, в Швеции и раньше.
— Я здесь из-за самострела, — вздохнул Блюев. — Как- то, помню, надоело мне резать самурайцев, я и пальнул себе в ногу... Промахнулся, попал, понимаешь, выше.
— И что?!
— Мерзивлян уверяет, что еще не оба потеряны.
— Подумаешь! — вскричал неожиданно парень в тельнике, видимо, моряк. — Я тут знавал одного, так у него не только обеих не хватало, так и ног не было, а потом он к тому же помер...
— Заткнись, пожалуйста, — вежливо попросил Блюев, поморщившись от грубости. — И не смей, засранец, открывать рта, пока дворяне светскую беседу ведут!
А Хоррис, не разобравшись в интонациях Блюева, еще и влепил парню в тельняшке по шее.
Тут, само собой, началась драка, в которой больше всех старался старый пехотинец с перебитой и потому загипсованной ногой. Одним ударом он сшиб барона с койки и стал добивать его костылями. Хоррис взревел подобно раненному бегемоту.
Словно бы на его зов, но в порядке профилактики, в палату вбежали дюжие санитары с дубинками и кастетами наперевес...
В тот же вечер Хоррис, вдоль и поперек залепленный пластырем, был выписан. Вместе с ним в Ставку Главнокомандующего возвращался и корнет Блюев, так и не получивший повышения. Когда-то Блюев был уже поручиком, но повел себя недипломатично, вследствии чего был безжалостно разжалован.
Приятели умудрились протащить в отходящий поезд четыре ящика самурайского сидра, споили весь вагон, вышибли в купе проводника стекла и соблазнили на верхней полке спящую медсестру. В общем, прилично провели время.
Через три дня, когда эшелон остановился на перроне города Отсосовск, Блюев с бароном выставили свои опухшие лица на свежий воздух.
— Похоже, что Отсосовск, — предположил барон. — Узнаю нашу водокачку.
— Сумасшедших везут... в «Белые Столбы»... — в тоже время зашептали стоящие возле вагона старушки.
Хоррис напомнил им кое-что по матери и пару раз плюнул, стараясь попасть в самую толстую. Из-за азарта он вывалился через окно на перрон, а вслед за ним (по ошибке и очень невежливо) выбросили из того же окна корнета Блюева.
29.
Через пять дней мучительных размышлений, вызванных раздвоением личности барона Хорриса, частного пристава Хрюкова посетила идея. В это время он как раз сидел в деревенском сортире, и благодаря ей на радостях провалился в известное отверстие. Вызванная пожарная команда сумела вытащить пристава из выгребной ямы и минут двадцать отмачивала водой из шланга. Сменив мундир, Хрюков пришел в себя и, схватив бутыль своего можжевелевого самогона, понесся, словно ведомый самим Аполлоном, к жилищу Израиль Алексеевича Блина, как мы уже упоминали, столичного афериста и интригана.
«Значит, так, — размышлял он на бегу. — Блина надо задобрить, он, видать, важная шишка. Хорриса же я арестую к чертовой матери! Но их же два!.. Да! А что делать со вторым-то!
Хрюков резко остановился, так что бежавшая за ним и пытавшаяся его укусить собачка проскочила еще метров десять и только потом обернулась на пристава и стала весьма неблагонадежно брехать.
— Ну и черт с ним, со вторым, — решил Хрюков. — Не иначе как убьют его самурайцы, нечего его и в голову брать.
Решив таким образом, пристав продолжил свой весенний бег.
Израиль Алексеевич сидел на завалинке и, как ни странно, вспоминал пьяное побоище в ресторане «Либидо». Может быть, читателю это покажется менее странным, если он узнает, что после этого эпизода Блин увез Машеньку к себе домой и, несмотря на неоднократные стенания девушки, несколько раз терпеливо поизнасиловал. С тех пор родственники Марии-Терезы, князь и жена его — княгиня, буквально преследовали Блина по пятам, отчасти уговаривали, а отчасти угрожали, требуя, чтобы он, как честный человек, на ней женился.
«Да, здесь тебе не Столица, здесь зловонная провинциальная дыра!» — в который раз возмутился на себя Блин. Тут его благочестивые мысли расстроил некий подозрительный шорох.
— Разрешите доложить, ваша светлость, — послышался вслед за шорохом твердый официальный голос. — Пристав Хрюков, собственной персоной. Прибыл засвидетельствовать Вашему превосходительству свое глубочайшее и неизгладимое почтение, — пристав приблизился к печальному Блину.
— Апхчи! — чихнул Блин, доставая платок.
— Прошу извинить, Ваше сиятельство. Сие вызвано тем, что нахожусь при исполнении! Льщу себя надеждою на протекцию Вашего преосвященства! — зачастил Хрюков.
— Оставьте меня, я в печали! — простонал Блин, зажимая руками голову.
— Слушаюсь, Ваше преподобие! Приношу заверения в беспредельной преданности! Рад стараться, ваш-выс-бродь! Не извольте беспокоиться, Ваше первостепенство! — пристав, казалось, не уставал.
Не выдержав такой настойчивости, Блин откланялся и ретировался в кабинет.
— Письмо пошел составлять... высочайшим особам... — прошептал пристав Хрюков и, загоревшись служебным рвением, помчался к дому Хорриса. В память о своем посещении он оставил на крылечке Блина бутыль можжевелевого самогона.
Через час по главной улице Отсосовска проследовал в одних подштаниках и при двух унтерах загримированный под барона поручик Бегемотов. За ними с саблей наголо вышагивал пристав Хрюков. Сдав вольнодумного «барона» в жандармерию, что стояла на берегу речки Течки, пристав забежал домой за парадным мундиром и, нигде более не задерживаясь, в тот же день выехал в Столицу. Час спустя город Отсосовск покинул и Бегемотов. Но этот — пешком, под конвоем и в сторону острова Св. Елены.
А на следующий день в своем доме был найден отравившийся хрюковским самогоном мертвый И. А. Блин, весь скрюченный и уже прохладный. Родственники Марии-Терезы и сама честная девушка два дня были безутешны.
30.
Когда барон проснулся, было утро, но не пиво. Не было в доме так же и жратвы, чтобы хоть как-то начать новый день. Поэтому Хоррис вышел за околицу и отправился в «Либидо», где он решил по своему обыкновению как следует закусить, а потом напиться с кем-нибудь, но на халяву.
Однако, когда он уже подходил к дверям, то сильно подскользнулся посреди грязной лужи и припечатал мостовую своим благородным лицом. Лязгнули выставные челюсти барона, заболело тело, ко всему прочему, со второго этажа его окатили помоями.
— Ах, ты фопа! — воскликнул Хоррис от досады и почувствовал, что встать не в силах.
Он долго лежал, разгребая волны грязи, и со стороны могло показаться, что барон нежится в имперском бассейне.
— Вставайте, барин, — послышалось будто бы из приоткрытой двери дома, но при повороте барона она тут же захлопнулась, и на утренней улице снова стало тихо. В своей луже Хоррис был одинок и печален.
Потом на помощь барону явился ангел по имени корнет Блюев, уже пьяный, но с тяжелой банкой сидра под мышкой.
— Вставайте, барон, а то вы здесь лежите, как свинья, прости господи. Пора бы и ханку пить...
— Ну, свинья, значит, свинья, — философски обронил барон. — Вон, поручик Адамсон, так тот еще большая свинья. И ничего. Не будет и говорить, значит, об этом...
Тут барон вспомнил, что еще не встретился с поручиком Бегемотовым. Ведомый этой мыслью, а также придерживаемый корнетом, он наконец-то выбрался из ловушки, к большому удовольствю анонима из прикрытой двери.
— Корнет! — просипел барон.
Блюев по привычке отдал честь бутылкой пива, которую достал из кармана, при этом ловким движением открывая ее об околышек фуражки. Один запах пива привел барона в норму.
— Дайте хлебнуть, корнет, что-то я после Фронтов себя плохо чувствую... Я это или не я?
Блюев протянул ему бутылку, а потом затащил барона в пролетку. Ехали они, как догадался барон, к госпоже Снасилкиной-шестью, поэтому он не ожидая напоминаний тщательно, насколько это было возможно, почистил свой костюм.
— Из дерьма да прямо на бал, — сказал он задумчиво и обнял корнета. — Блюев ты мой родной! С матушкой тебя познакомлю, вот только долги раздам и сразу же — в Тоже-Же!
— Приободритесь, барон, вас ждут покер и женщины.
— Вот именно, все женщины и женщины...
У госпожи Снасилкиной-Шестью гудела стая народа, очевидно, еще не ушедшая спать после ночи. Повсюду били посуду, а в летней гостиной, где застольем руководил ветеринар Мерзивлян, недавно прибывший с Фронтов, открывали шампанское, отбивая шпагою горлышки у высоких бутылок.
За столиком невдалеке, как обычно, сидели поручик Адамсон, адмирал Нахимович, ротмистр Яйцев и их временный партнер подпоручик Хабибулин.
Подпоручика часто вызывали в мэрию, где довольно долго выпытывали, не является ли он самурайским шпионом, почему тогда он так на него похож и откуда у него такая фамилия. Положение Хабибулина было весьма шатким, его могли забрать в любую минуту. Ждали только выборов нового мэра, потому что старый помер года два назад.
В Отсосовске подпоручик был знаменит, потому что местный художник-баталист Массонов-Кольцман лично написал полотно под названием «Подпоручик Хабибулин вылетает в трубу из игорного дома». Полотно висело в офицерском клубе, и кто не знал Хабибулина, сразу же с ним заочно знакомился.
— Малый шлем, — объявил поручик Адамсон, сделал паузу и пояснил, — в пиках...
Адамсон сидел неподвижно, озираясь в полумраке. Неожиданно среди множества лиц он увидел ненавистную, и в данный момент чрезвычайно грязную, физию вошедшего барона.
— Малый шлем, — совсем неуверенно повторил он, уже не зная, сможет ли он взять двенадцать взяток.
Поручик совсем уже почувствовал себя крайне неуверенно, когда при новом взгляде на барона его вырвало прямо на зеленый стол. Сильно смущаясь, он извинился перед партнерами и ретировался, показывая барону спину.
— Дави гада! — завопил Хоррис и пустил в поручика стоящей рядом дамой, приглашенной судьей Узкозадовым. — Бей рыло!
Однако никто не обратил на призыв барона должного внимания, сегодня публика уже устроила потасовку и мордобой братца княжны Машеньки, который при своей неопытности пытался развратничать за портьерой. Видя всеобщую пассивность, барон догнал поручика и пожал ему руку.
— Приношу свои глубочайшие извинения, поручик! Вы сами знаете, как здесь не любят, если господ офицеров тошнит прямо на партнеров.
— Я понимаю, — ответил вежливо поручик. — Признаться, я погорячился.
При этих словах внутри поручика что-то пронзительно щелкнуло, и он разразился новым приступом рвоты, на этот раз уже на самого судью Узкозадова.
— Вот и хорошо, что вы примирились, — похвалил их судья Узкозадов.
Офицеры протянули Хоррису и Адамсону руки, поздравляя с успешным разрешением ссоры, несмотря на то, что Адамсона продолжало рвать, а мундир барона смердил зловонием выгребной лужи, в которой он незадолго до этого возлежал.
Приглашенная Узкозадовым дама, выбравшись из-за столиков, куда она была заброшена могучей рукой Хорриса, поцеловала обоих в губы.
Затем все повалили в банкетный зал, где стали пить вишневый ликер и кавказское белое вино. Больше всех ликовал ротмистр Яйцев, доход которого (в связи с приездом барона и Блюева) обещал умножиться. Разыгравшись, он принялся носить на руках молоденькую девушку, неуловимо похожую на княжну Машеньку, кормить ее икрой и шпротами. Подпоручик Хабибулин тоже пил очень много ликера (пока его еще окончательно не забрали) и рассказывал каким-то дамам разные истории. Хорошим слушателем показал себя среди дам всеобщий любимец — автономно пьяный адмирал Нахимович.
В шесть вечера двери залы со стуком распахнулись и вошел половой Иван. Громко, чтобы было слышно всем, он прошептал:
— Поручик Адамсон произведен начальником Отсосовского гарнизона. Всем встать!
За Иваном вошла сама развратная госпожа Снасилкина- Шестью. Она охала, ахала, потом перешла на икоту и в конце концов рухнула на пол, содрогаясь в истерике. В зале вскричали:
«У нас новый командир! Ура-ура!», и послышались весьма специфичные звуки, свидетельствующие о том, что Адамсона снова безудержно рвало.
31.
Княжна Машенька, о которой мы уже достаточно много упоминали, была блядью простодушной, но дворянского профиля и происхождения. Сама Мария-Тереза об этом не догадывалась, она умела любить очень хорошо. Во время оной любви Машенька позволяла своему кавалеру любые позиции, сама была на многое увлечена и отдавалась с такой простотой и старанием, что ее просто невозможно было заподозрить в легком или, более того, недостойном поведении.
Княжна Машенька любила любить, но не всех. Она выбирала самых выдающихся офицеров, которые пользовались определенным успехом, уважением или громкой славой. При этом, ее претендент обязательно должен был быть офицером Ставки — Машенька была чистоплотна.
В свое время избранниками Машеньки являлись: пилот Румбель, однажды нагадивший во время смотра гарнизона прямо у своего Аэроплана; адмирал Нахимович, умевший хвастать своими подвигами у женщин настолько, что появились даже своего рода присказки: «А вот адмирал Нахимович ее бы сделал...» или «то ли дело вставил бы адмирал Нахимович...» — и подобное. На поверку адмирал оказался, справедливости ради, импотентом. Выяснив это, княжна разочаровалась в сплетнях и не верила уже ничьим поручительствам, даже Снасилкиной-Шестью.
Самым последним кавалером, в которого была влюблена Машенька, был полковник Легонький. Будучи в Отсосовске проездом, он оставил княжну в слезах. «У него не только легонький, но и весьма маленький», — печально заметила она и надолго перестала интересоваться мужчинами, обходясь обществом одной увлекающей горничной.
В описываемый момент уже увядающей княжной интересовались двое — поручик Адамсон и подпоручик Хабибулин. Последний, в отличие от своего соперника, был просто близорук.
Когда поручика Адамсона по очевидной ошибке произвели в начальники гарнизона, он стал держать себя большим франтом: на улицах обзывал горожан быдлом, а худых солдат — педерастами. Даже с офицерами держался весьма заносчиво, и при случае бил по лицу.
Теперь Адамсону, понимал и сам Адамсон, для утверждения авторитета просто необходим роман с какой-нибудь влюбленной барышней. Тут выяснилось, что от природы поручик ленив и совершенно не способен оказывать знаки внимания даже такой доступной даме, как княжна Машенька. Лишь иногда, встречая ее где-нибудь в обществе, он предлагал ей ночь страсти, на что Машенька смущалась, не понимая какую конкретно ночь имеет в виду уже обожаемый ею поручик.
Поведение Адамсона вызывало возмущение подпоручика Хабибулина. Прекрасно сознавая, что должность начальника гарнизона декларативна, ибо город никогда не имел до этого ни начальника, ни самого гарнизона, подпоручик все же жутко завидовал Адамсону. Если присовокупить к этому, что Хабибулин ухаживал за Машенькой шестьдесят пять дней, нет ничего удивительного, что ему не нравилось, когда поручик матерится в обществе, в том числе и при самой княжне. Утонченная душа Хабибулина обливалась кровью и потом. Он мечтал вызвать поручика на дуэль, но, как мы уже упоминали, был близорук и не видел дальше своих гинеталий.
Очков подпоручик не носил из стеснения, предвидя издевательства офицеров. Он стал нервным, бросил пить сидр, курить, дал себе слово не выражаться нецензурно и купил после выдачи жалованья толстенный толковый словарь. В нем-то он нашел, что «либидо» есть половое влечение, и ударение при этом надлежит ставить именно на втором слоге.
Заявить об этом открыто судье Узкозадову или показать словарь офицерам Хабибулин не решался. Страдая, подпоручик теперь часто уходил на берег реки Течки, где и сидел с удочкой, вперив растроенный взгляд на плывущие фрагменты навоза по мутной воде. В эти минуты Хабибулин вспоминал какие-то сентиментальные рассказы, читанные им в детстве, про женщин, упорных и не всегда дающих сразу. Подпоручик как-то целую неделю вполне пристойно приставал к Машеньке, но ничего не добился. Он стал сомневаться даже в том, что в речке водится рыба. В этом он был недалек от истины. Никакой рыбы в Течке не было. Почему? — авторам неприятно говорить об этом...
С каждым днем злоключения подпоручика Хабибулина нарастали. Как-то он сошелся и завел дружбу с капитаном Малокайфовым, купил у него три пчелиных (бесплодных) улья и поставил их в саду своего дома. Озверевшие без матки пчелы разлетелись по всему городу и однажды укусили в зад, находящегося в сортире, судью Узкозадова. Этим подпоручик нажил себе злейшего, опасного и высокопоставленного врага, чему очень удивлялся — он так хотел жить по-новому, по-хорошему.
Между тем, если Хабибулин все больше и больше отдалялся от Высшего света Отсосовска, то Адамсона все чаще стали сравнивать по наглости с Хоррисом и по пошлости с поручиком Бегемотовым.
Бегемотов, кстати, исчез дней десять тому назад, по городу поползли слухи, что он был отправлен с Секретным заданием к самому Императору, и многие (замужние и одинокие) дамы уже перестали предохраняться, находя в этом угрозу для замужних и одиноких в Отсосовске.
32.
Необязательный барон Хоррис так и не вспомнил о своем приятеле Бегемотове. Более того, вернувшись с Фронтов и переночевав с Блюевым у одного знакомого офицера, он даже не удосужился зайти к себе домой. Он так и не узнал, что дом его опечатан, а все имущество по приказу куда-то выбывшего частного пристава Хрюкова описали и растащили пьяные и преимущественно бородатые дворники.
Здесь следует сказать, что со дня посещения бароном игорного дома госпожи Снасилкиной-Шестью, он ни разу не покинул этих гостеприимных стен, ночуя и постоянно напиваясь в офицерском клубе. Барон ходил по этим этажам вечно непроспавшимся, небритым и немытым в ванне. Он стал доподлинным образом напоминать полового Ивана, их стали путать, и были случаи, когда от него просто воняло. В такие дни Хоррис устраивал в офицерском клубе пьяный дебош или мордобой. Свалившись на Фронтах с дерева, барон кажется повредился в уме, поскольку забыл, где он живет, есть ли у него имущество, друзья. Он забыл все, кроме своего имени, мужского пола и места, где прятал недопитый сидр.
Изредка барона Хорриса все же посещали видения драки в госпитале после ранения и переодетого подпоручика Бегемотова, но и это быстро исчезало после очередного запора.
33.
Избитый за жульничество в начале второй части пилот Румбель уже давно находился в госпитале, снимавшем помещение в подвале солдатского борделя. Недели две он провалялся в белой горячке, оглашая палату громкими стенаниями, зато потом он принимался бредить и, между прочим, разболтал сценарий соблазнения княжны Машеньки во всех позициях, а также все известные ему системы крапления карт.
Санитары, ругавшие последними словами невменяемого пилота, при этих откровениях брались за карандаши и бумагу. Только из-за этих минут они не удавили Румбеля.
Когда пилот Румбель оправился, госпиталь посетила благотворительная делегация от благородного офицерства. По этому случаю Блюев, жутко опасаясь за свою жизнь, протащил в палату ящик с сидром. Ящик оказалася лишним — спиртного было сколько угодно, хотя это и трудно себе представить.
В составе делегации присутствовал адмирал Нахимович. Он подарил пилоту на память тот самый бронзовый канделябр с одним сломанным подсвечником. Поручик Адамсон нагло проник в кабинет главного врача, выволок оттуда письменный стол, и друзья сели писать пулю в палате Румбеля, по временам свертывая толстые цигарки из лежавшей на столе истории болезни пилота. Офицеры поднимали полные «горы» и бокалы.
В тот день игра затянулась за полночь — шли глухие распасы, хотя в палату уже заглянула луна и стали слышны трели болезненных соловьев, которым тоже почему-то не спалось. Соловьям вторил чей-то плаксивый голос. Это голосил под окнами княжны Машеньки поющий серенады и пока еще не арестованный подпоручик Хабибулин, отбивая при этом такт ногой по забору. Машенька накануне снова согласилась отдаться поручику Адамсону и теперь тщательно помылась, уложила волосы и начинала уже отдаваться одна, поскольку поручик Адамсон непростительно задерживался.
Княжна сморилась только к рассвету, подумала «ну вот, зря помылась», и уснула калачиком в кресле. Но не надолго.
Разбудил ее жуткий вопль из госпиталя со стороны реки. Это был предсмертный крик пилота Румбеля. Вбежавшие в палату Румбеля санитары обнаружили его однозначно и абсолютно мертвым, с подаренным подсвечником, торчащим из головы. Адмирал Нахимович сидел рядом с покойным на кровати, держа в руках остатки канделябра.
— А вы что, не знали? Он же шулер! — устранял недоумение санитаров адмирал. — Он и сегодня не удержался!
— Не удержался и рука его дрогнула, — пробормотал один из санитаров.
— Упокой, господи, — перекрестился другой, зажег свечку и сунул ее в торчащий из головы поверженного Румбеля канделябр.
Все обнажили головы. Блюев, Адамсон и адмирал Нахимович ушли, не дожидаясь выноса тела. Адмирал Нахимович потом вернулся и, дождавшись подходящей минуты, унес полюбившийся ему канделябр.
— А мне, господа, пришла такая фишка! — вздохнул он на воздухе.
Выкурив под луною по сигаре и обсудив все несыгранные мизера и не взятые лапы, офицеры разошлись по домам.
Только теперь поручик Адамсон вспомнил, что обещал зайти к Машеньке на чашку турецкого чая, и ему стало прегрустно. Конечно, они неплохо разрядились сегодня ночью, но лучше бы он провел некоторое время и у княжны. Да что говорить! — везде хорошо, где нас нет...
В этой предутренней тишине многие услышали раскаты грохота и чей-то сдавленный стон. Это стонал раненый поручик Хабибулин, на которого рухнул расшатавшийся железный забор. Последними перед ранением словами Хабибулина были: «О, Машенька, я вас так любил...», на что она могла бы вполне справедливо заметить, что он не любил ее в отличие от некоторых ни разу.
На следующий день адмирал Нахимович только сплюнул сквозь зубы возле неподвижного тела Хабибулина и процедил:
— Ну, что значит — «офицер бросил пить»?! Я вас спрашиваю?!
На что окружающие понимающе пожали плечами.
34.
Теперь пора вернуться к оставленному нами в кандалах бедному поручику Бегемотову и полному злодейства частному приставу Хрюкову.
Хрюков на рысях прибыл в Столицу и немедля записался на аудиенцию в Ставку главнокомандующего — к генералу Мюллеру. Всю ночь пристав провел без сна, поэтому наутро, когла генерал вышел на прием в залу, сверкая заграничными подтяжками и лоснящейся от изысканных блюд физиономией, изрядно оробел.
«Ого! — подумалось Хрюкову, — Хорошо, наверное, быть генералом!» Это мысль («Ого!») настолько поразила его, что пристав постарался изобразить на своем лице еще большую преданность и благолепие, опасаясь, дабы его крамольные мысли не стали известны проницательному Мюллеру. Ведь в глубине души Хрюкову самому мечталось тоже стать генералом Мюллером, или даже адмиралом.
— Что угодно? — лениво спросил в сотый раз онемевшего было Хрюкова Мюллер, почесывая волосатой дланью ногу.
— Осмелюсь доложить, ваш-выс-бродь, что вверенный мне в наблюдение барон Хоррис де Секс-Мерин мною лично задержан и отправлен в Сибирь! Рад стараться, ваш-выс-бродь!!!
— Какой еще секс? — недовольно поморщился Мюллер.
— Это который Мерин, ваш-выс-бродь! — браво отвечал пристав, стоя по стойке смирно и от испуга непроизвольно делая отмашку правой рукой, опасно доставая пах генерала.
— А-а, барон Хоррис, как же, что-то такое припоминаю, кажется, швецкий шпион, — пробормотал генерал, делая вид, что что-то рыщется в своей памяти. — Зайдите-ка, болезный, через два дня, пожалуй...
Гроза Ставки и генерал тайной полиции Мюллер на деле был самым известным пофигистом в Империи.
— Слушаюсь! — возопил пристав и, сметая все на своем пути, включая чайный сервиз генерала, строевым шагом вышел вон.
«Награда мне обеспечена, — подумал Хрюков уже на улице. — Как он ласково со мной разговаривал — «голубчик», «зайдите денька через два...»
После того, как Хрюков напивался на протяжении двух дней в одно известное место, в его голове сложился совершенно нереальный диалог с генералом, после которого и до адмирала было уже недалеко. Об этом теперь знали почти во всех пивных местах возле дворца Ставки. Народ готовился в связи с этим к новым волнениям в народе.
Следующий разговор с генералом был короче, поскольку говорил теперь в основном один Мюллер и очень быстро.
— Ослы! У меня в полиции служат одни ослы!!! Ублюдки! И дети ослов! Чего уставился, свиное рыло! Дерьмо! Как звать?! — не делая никаких пауз, прокричал генерал.
— Частный пристав Хрюков! — отчеканил не разбирающийся в ситуации и будучи с радужного похмелья частный пристав Хрюков.
— Хрюков?! Господи, какой же ты кретин! Тебе надлежало собрать факты преступлений барона, собрать на него досье! Ты знаешь, скотина, что такое «досье»?! Надо выяснить, с кем из агентов иностранных держав он водит связь, какую и через кого! Что замышляет против Империи! Сколько у него людей в городе! Не надо ли увеличить численность гарнизона! Почистить как следует улицы, вдруг приедет государь Император!.. Вот что надо было делать! А на Св. Елену может каждый дурак отправить! Вот я, например, возьму и отправлю тебя на Св. Елену! Лес валить! Так ты ж его весь свалишь! Куда потом людей посылать?! Сила государства заключается не в количестве тюрем! Эх, был бы ты один такой, Хрюков, с каким удовольствием я отправил бы тебя на остров Св. Елены! Дегенерат!
Генерал Мюллер был первым человеком в Империи в те минуты, когда он не был первым пофигистом.
Хрюков пулей вылетел из Столицы, решив, что никогда туда больше не поедет. Вручение ему награды несколько откладывается, но можно еще все поправить, пришлют на дом с нарочатым...
«Что же такое дегенерат?» — думал он всю дорогу обратно в Отсосовск и наконец решил, что Мюллер, хотя и криклив, все же неплохого мнения о приставе. Мюллер верит в него, пристава Хрюкова. Мюллер на него надеется.
35.
Поручик Бегемотов стойко переносил все лишения. Он жил в небольшом деревянном домике без окон и местами без крыши, вследствие чего по ночам часто топили печь. Для растопки шла вся мебель, в том числе стулья, шкаф, где хранился сидр, ножки кроватей, деревянный, опять же, пол, а также такие домашние мелочи, как топорище и разрозненные шахматные фигуры.
У неискушенного читателя сложится неправильная картина, если он будет думать, что домик этот находится где-нибудь в суровой тайге острова Св. Елены. Нет, должны мы вам сказать, вовсе нет.
Домик этот был полицейским участком города Же, что находится в десяти верстах от полюбившегося нам Отсосовска. Жандармы, которым надлежало доставить Бегемотова в поселения на остров, остановились в городе Же сделать привал. Заночевав в упомянутом участке, все имущество которого, в том числе окна и часть крыши, местные жандармы уже реализовали в сидр, — они обнаружили у бородатого городового Задникова большой запас ликера, ужрались и сели писать пулю.
Бегемотов, с которого на время игры сняли кандалы, все же находился в расстроенных чувствах, он каждый раз ошибался в подсчете мастей и ему постоянно писали в гору. Восьмой несыгранный мизер полностью добил поручика, и он отказался идти дальше на остров, пока не отыграется. Фишка, однако, не шла. Бегемотов надолго засел в городе Же, проиграв, наконец, последние подштанники. Хорошо, что у городового нашлась в долг старая обожженная шинель, которую продать Задников просто не смог. В этой шинели, потея в лютую жару, Бегемотов и шатался целыми днями по городу, приставал к мирным жителям, бесплатно напивался в кабаках и знакомился с женщинами, часто — для себя и для городового. В участок он возвращался за полночь и вновь садился за мятые карты в надежде отыграться.
36.
Как-то раз с бароном Хоррисом случилось вот что: постоянно пребывая в игорном доме госпожи Снасилкиной-Шестью, он о чем-то задумался, а потом заперся в туалете. Барон проспал там двое суток кряду, а выйдя оттуда, не стал сразу пить сидр, и потому сумел осмотреться — что же делается в окружающем его пространстве. Произошло это, понятно, случайно.
Так Хоррис узнал о смерти Блина, отъезде Хрюкова, гибели Румбеля и о триумфе поручика Адамсона. Это последнее обстоятельство возмутило барона до глубины души. Прекрасно понимая, что бороться ему теперь с поручиком не по силам, что момент упущен, Хоррис решил покинуть негостеприимный Отсосовск. Горожане и сами были рады избавиться от опустившегося барона Хорриса, и если бы штрафной пехотный полк не ушел к театру боевых действий, то, скорее всего, барон получил бы назначение именно туда. Теперь же после недолгих формальностей судья Узкозадов торжественно вручил Хоррису бумагу с печатью — назначение в город Же на должность начальника извозного промысла.
Проводы барона продолжались три дня без сна и передышек. В городе был устроен фейерверк. Бесплатно раздавались напитки и бублики.
В последнюю ночь Хоррис, пьяный до последенго дребезана, выехал в город Же. Сразу же за околицей он свернул с дороги и погнал лошадей прямо через кукурузные поля и торфяные болота. Вскоре, однако, карета развалилась, и барон продолжил свой путь пешком. Звериное чутье не подвело барона: на рассвете он вышел к реке и по ней добрался до города Же.
Город был застроен старыми покосившимися домами и залит грязью вплоть до невозможности. Сказывалась его отдаленность от Парижа и других фортпостов Империи. «Где же здесь городская управа?» — думал барон, обходя огромные лужи. На одной из них он столкнулся с каким-то господином с тросточкой и в белом цилиндре. Тот выгуливал меж лужами собачонку, перевязанную двумя бантами, зрелище которой несказанно рассмешило барона. С трудом переборов приступы смеха, он осведомился у этого господина о дороге к управе, на что получил полный изысканности ответ на чистом французском.
Барон воспринял это как личное оскорбление. Лицо его помрачнело.
— Ты что, свинья, не можешь на языке Империи разговаривать! — возмутился он.
— Извините, господин, э-э-э, — засмущался субъект с тросточкой, — вы мне не представились. А я между тем мэр этого города Сидоров-Микстуров.
— Управа где?! — взревел барон, потом спихнул мэра в лужу, пнул за ним собачонку и пошел прочь.
— Вот ведь урод! — бормотал он, — Ну ничего, я наведу здесь порядок. Надо же! Каждый паршивый мэр будет мне указывать: мэр он, видите ли, или нет!
Завернув за угол, Хоррис увидел впереди спину городового.
— Эй, служивый! Где здесь управа! — крикнул барон.
Городовой повернулся, и Хоррис тут же узнал поручика Бегемотова.
— Ба! Поручик! — вскричал он и с присущей ему страстностью бросился в объятия Бегемотова, как к помирающему кредитору.
— Ну, брат, я такого натерпелся на войне с самурайцами! Как только жив остался! — пожаловался барон. — Получил контузию в голову, и теперь то и дело провалы памяти. Тебе заслужил орденок за отвагу, за что здоровьем поплатился... Веришь ли, не помню ни одной своей женщины. Хотя, может, я еще и гомосексуалист?..
— Это дело поправимо, — ухмыльнулся поручик. От него значительно несло рвотой, и выглядел он крайне запущенно. — Я как раз отправляюсь в бардак. Надеюсь, откуда дети берутся, ты еще не забыл?
— Ха! Ну ты остряк! Как здесь-то ты оказался?
— Да этот скотина Хрюков зачем-то взял меня в кандалы и отправил сюда — на остров Св. Елены. Никогда не думал, что здесь так тепло и медведи по улицам не ходят...
— Так это же не остров! Это город Же! Представляю, до какой степени ты был в дребезан!
— Остров? То-то я и думаю, с чего бы это на острове так тепло, — задумчиво пробормотал Бегемотов, которого, видимо, мало удивило, что он находится в городе Же, в десяти верстах от Отсосовска. — Что же делать, Же, значит Же. И телухи здесь тоже ничего.
Барон и поручик свернули во двор. Едва за ними закрылись ворота, как по улице, рассыпая урны и помойную жижу, бешено пронеслась почтовая пролетка. Пристав Хрюков, размахивая бутылкой, орал из пролетки что-то неразборчивое и остервенело тыкал сапогом в спину ямщика.
Шарахнув гравием из-под копыт по стеклам вторых этажей, пролетка вылетела из города, и только донесло ветром:
— Пошел быстрей! Я тебя! Меня сам Мюллер в дегенераты произвел!
Промчав десять верст меньше чем за час, пристав достиг Отсосовска еще до полудня. Ворвавшись в свой дом, Хрюков вышиб саблей дверь шкафа, выволок оттуда аршинной длины папку, купленную по случаю, поискал перо, плюнул, обмакнул в чернильницу палец и вывел кривыми буквами на одном из листов: «ДА-С, Е!» Подумав, приписал снизу «НУМЕР АДИН», затем сунул чернильницу в карман, изрядно облив при этом штаны, подхватил досье на спину, вылетел из дома и залег в лопухах на другой стороне улицы.
Хрюков не покидал своего поста, пока не начал опухать от голода, а выскочив слегка перекусить, пристав наткнулся рыло к рылу на Узкозадова, от которого узнал, что Хоррис здесь больше не жилец и с неделю как находится в городе Же.
— Печонку слона ему в задницу! — простонал Хрюков.
Желудок пристава между тем призывно урчал, подкашливал и ритмично ерзал, напоминая часовой механизм. Шатаясь, Хрюков побрел в «Либидо», где предался заслуженному обжорству.
37.
«Какие же организованные животные навозные жуки, — думал пристав Хрюков, осматривая большую навозную кучу, — как же они трудолюбивы, осмотрительны, вот с кого надо брать пример нашим мужикам.»
Хрюков устроил привал в небольшом лесочке, в трех верстах от города Же. Потребив кулек жареной в мундире картошки с хлебом и луком, пристав запил все это рябиновым сидром и открыл нам уже знакомое досье.
«Отправленный мною на остров Св. Елены барон Хоррис моим отсутствием воспользовался и сначала из-под стражи, а потом с острова сбежал. Теперь подозреваемый находится в городе Же, коварным образом получив должность начальника извозной службы.»
На этом Хрюков почесал затылок, завязал тесемки, а затем, взяв прутик, покопался в куче, чему-то странно улыбаясь, и пошел в город Же, который был уже недалеку.
Затруднительно нам идти вместе с приставом, потому что стоит жаркий день — и нам захочется пива, а достать его не просто. К тому же, на дороге много пыли — за это надо сказать спасибо начальнику городского гарнизона поручику Адамсону, который, страдая от безделья, приказал свозить пыль со всех окрестностей на дороги — «дабы придавить коровий помет».
А потому перенесемся сразу к барону Хоррису и поручику Бегемотову, тем более, что действия переносят нас именно к ним.
Отходя от происшедшего накануне, приятели еще спали — в обнимку, под одним забором, — и им уже начал сниться странный сон.
Хоррису снилось, что он переоделся платьем с государем Императором и теперь организует гарем для надобностей Ставки. На смотр явилось почти все женское население Империи, Швеции и Самурайи. Женщины простирались от горизонта до горизонта, тянули к Хоррису руки и становились в самые обольстительные позиции. Барон, удивляясь собственной щепетильности, распихивал умоляющих, но казавшихся неподходящими, женщин. Душа его требовала чего-то высокого. Неожиданно, когда совсем было отчаялся, он нашел то, к чему стремился. Она была стройна и красива и Хоррис решился подозвать ее. «Вот вы, барышня, подойдите-ка сюда» — начал барон и проснулся. На него глядело опухшее рыло поручика Бегемотова.
— Эх, мать его, ну и сон мне приснился, — в свою очередь прохрипел поручик, обдавая барона вчерашним сидром. — Будто стал я женщиной и меня собирается сзади сам государь амператор... тьфу, гадость!
Если судить по этим снам, благородные господа провели ночь совсем неплохо, а если судить по выпитому, то и достойно.
Хоррис так и не нашел в себе сил расстаться с Бегемотовым, — уж больно тот ловко и быстро снимал для барона женщин — «Мы тут с другом шли, знаете ли, мимо. Так что нам ничего не остается, как воспользоваться вашим обществом...» Со своей стороны Хоррис подкармливал Бегемотова, теперь он, благодаря своей должности, стал иметь большие деньги: барон брал взятки. Когда же градоначальник и мэр города Же Сидоров- Понтельский пытался пожурить за неумеренность барона при каждом удобном случае, то барон просто не понимал о чем идет речь и показывал мэру дулю. По его представлениям, «должность» на то и существует, чтобы прокормить. Бесспорно, так оно и есть. Здесь и мы с Хоррисом совершенно правы.
В то утро барон Хоррис находился в благодушном настроении, потому что накануне подал мэру проект, в котором отметил, насколько будет выгодно для города Же прорыть стратегический канал до Тоже- Парижа. По каналу можно было бы перевозить контрабанду, презервативы и соль.
Рассказами об этом проекте барон весьма достал не только мэра, но и Бегемотова. Понимая это, Хоррис чувствовал себя перед ним в долгу.
— Эх, Бегемотец, братец ты мой! — заговорил барон, подставляя исцарапанную физиономию ласковым лучам солнышка. — Как же ты натерпелся, бедняга! А все из-за меня, скота такого!..
— Почему же из-за тебя?
— Так ведь ты был под меня загримирован. Значит, Хрюков хотел арестовать меня. Но не на того Хряк напал!
— Это еще что? Да я из-за тебя оказывается целую кучу денег в долг просадил! — Бегемотов неожиданно не на шутку разволновался. — Спасибо дорогой! — язвительно сказал он и влепил барону звонкую оплеуху.
Барон автоматически ответил тем же. Завязалась потасовка, вокруг приятелей собралась приличная толпа народу. Какой-то господин бросился было прекратить мордобитие, однако барон залепил и этому субъекту здоровенную затычину. Господин упал, опрокинув незнакомую старушку, хотя никто, кроме этой старушки, этого не заметил.
Видел эту сцену и городовой Задников. Он возвращался с ночного дежурства домой и не признал в нарушителях спокойствия ни Бегемотова, ни барона.
«Эх, — думал Задников, — если бы уже не кончилась моя смена, ох и отдубасил бы я вас сейчас, за милую душу!» Успокоившись этим, блюститель порядка спокойно пошел к себе домой, и вскоре драка утихла.
Приятели помирились, барон тщательно заверил Бегемотова, что сам отдаст его карточные долги, но после того, как наберет со службы денег и уплатит своим кредиторам. Это вполне удовлетворило Бегемотова.
Они отряхнулись, разогнали криками толпу зевак, и поручик сказал:
— Ну что, пошли в участок?
— Как — в участок?!
— Да ты не волнуйся, там тихо, сидра много.
— А, ну тогда пошли, — согласился барон и тут внезапно понял, что переделка с поручиком отняла его последние силы.
Всю дорогу до участка Бегемотов тащил барона на себе. Хоррис симулировал бессилие, а параллельно их движению по дну канавы полз пристав Хрюков. Минутами спустя он писал: «Означенный барон по прибытии в город Же завербовал поручика Бегемотова, который вернулся с театра боевых действий, с целью выпытать у означенного поручика секретные сведения выведать относительно... — пристав почесал затылок, — относительно безопасности границ Империи. Пристав Хрюков продолжает доблестное наблюдение.»
Хрюков захлопнул досье, как бы произвел выстрел, вылез из крапивы и заглянул в окно жандармского участка.
В участке неутомимый Бегемотов уже тасовал за столом карты, а городовой Задников спал в ходе дежурства в углу на соломе. Двое жандармов спали стоя, вцепивший в одну винтовку, потому что соломы на всех и на лошадей не хватало. Вторая винтовка была пропита — от нее остался только штык, воткнутый в стол. С него свисали устаревшие женские подштанники.
Барон снимал сапоги, сидя на табурете.
Пристав в ужасе отшатнулся от окна, но, пересилив себя, снова просунул голову в раму, рискуя порезаться торчащими осколками стекла.
Тут Хоррис поднял голову и тупо уставился на Хрюкова.
— Брысь! — прохрипел он и запустил в пристава сапогом. Не удержавшись, пристав с грохотом упал в крапиву. Там он ощупал свежий и здоровенный синяк под левым глазом и начал новую запись — о террористических акциях барона против государственных лиц, находящихся при исполнении.
38.
Через несколько дней досье было заполнено до последней страницы, и поэтому Хрюков составил второе, потом третье, а затем и четвертое досье. Барон был изобличен полностью. На шестом томе фантазия Хрюкова стала иссякать, а барон заделался не только врагом Императора (заявляя его скрытым самурайским евреем), но и противником Императрицы, ее родственников и всех офицеров Ставки. Если говорить о распутствах барона, то он сделался уже неоригинален.
Прикончив барона, пристав завел досье на Задникова, Бегемотова и обоих не полюбившихся ему жандармов. В сети Хрюкова по собственной неосторожности попались еще тридцать пять завсегдатаев «Либидо» и четыре неблагонадежных собаки кормящиеся при Жандармерии.
Сделав и это, Хрюков достал в лавке уголовный кодекс и переписал его полностью применительно к барону Хоррису. Количество досье увеличилось до трех дюжин — теперь можно было появляться перед генералом Мюллером.
Между тем наступила осень, и канава, где обосновался Хрюков для конспирации, была залита отходами из Жандармерии, смывшими, кстати, несколько бесценных записей. Пристав, однако, не прекращал своего неустанного труда. Лишь в конце декабря, отморозив несколько важных органов, Хрюков во избежание решил приостановить наблюдение.
Для перевозки составленных материалов пришлось нанимать четыре повозки, поэтому пристав был вынужден продать свой дом в Отсосовске и все накопленное имущество.
Отправив повозки в Ставку, Хрюков на последние деньги арендовал для себя угол в хлеву, где жил и дрессировал навозных жуков, специально выписанных для этой цели из враждебной Самурайи.
39.
Между тем жизнь в городе Отсосовске шла своим чередом. Есть у нас новости и о поручике Адамсоне. Княжна Мария- Тереза наконец-то имела возможность ему отдаться и после этого значительно собой похорошела. На Адамсоне это событие сказалось несколько иначе: он заразился странной болезнью, которую ветеринар Мирзоян называл «конским триппером». Болезнь, к несчастью Адамсона, протекала с паталогическими осложнениями — поручик стал несдержан «по-малому» в самые непредсказуемые места и время. Между офицерами ходили слухи, что где-то за кукурузными полями осталось место, где Адамсон еще не мочился. Разумеется, в своей новой болезни поручик виноват не был, также как и Машенька — она все-таки не более, чем женщина. Полковник Легонький, заезжавший на Инспекцию — вот кто явился источником этой болезни в городе Отсосовске.
Ветеринар Мерзивлян пробовал лечить Адамсона, предлагая ему все разновидности касторки. Однажды он впопыхах налил ему конского возбудителя — болезнь на послеобеденное время отпустила бедного начальника гарнизона.
Потом с Мерзивляном произошел один известный случай и лечить Адамсона стало некому. Случай был вот какой.
Кажется в один из вторников, адмирал Нахимович, судья Узкозадов и ротмистр Яйцев поехали по своему обыкновению в игорный дом. На коленях Узкозадова и Яйцева сидели две веселые барышни, которые ничему не противились.
Это вызывало жуткие приступы зависти, сидящего рядом, адмирала Нахимовича из-за того, что он был импотентом. Особенно Нахимович завидовал ротмистру, увидев его оба однажды в бане, и с тех пор это видение неотвязно преследовало его. Штаны на некоторых местах Яйцева, действтельно, топырились необычайно.
Нельзя сказать, что Нахимовичу не везло. В молодые годы он дал бы Яйцеву два раза вперед, но сейчас, после разоблачения Машенькой он стыдился себя на балах и попойках, многие на него показывали пальцем.
В таком вот настроении они и прибыли в игорный дом госпожи Снасилкиной-Шестью, т. е. Яйцев и Узкозадов — занимаясь прекрасным полом, а Нахимович — смущаясь этого. Здесь трое друзей заняли сервированный столик и пригласили к себе ветеринара Мерзивляна. Мерзивлян был в сафьяновой косоворотке совсем по-отсосовски и новехоньких галифе. Сегодня он чувствовал себя неожиданно молодым и покрасил шведской хной свою редкую шевелюру. Это подтвердило тайное подозрение судьи Узкозадова в том, что Мерзивлян был гомосексуалистом.
— Ты что, голубой, что ли? — спросил его судья. Однако в зале было шумно, и Мерзивлян вполне мог сделать вид, что не расслышал. Это он и сделал.
Тогда Узкозадов залюбопытствовал еще больше и в перерыве перед очередным вальсом переспросил его снова.
Интерес судьи Узкозадова к сексуальным наклонностям Мерзвлян мог бы показаться странным, но объяснимым. Дело в том, что сам служитель закона в течение многих лет скрывал свои пассивные наклонности, прикидываясь нормальным, активным гомосексуалистом.
Таким образом, судья Узкозадов и ветеринар Мерзивлян условились и через сорок минут оказались на третьем этаже возле меблированной комнаты. Войдя внутрь комнаты и проверив засовы, они погасили все свечи...
На втором этаже продолжалось веселье, когда Узкозадов неожиданно ссыпался по лестнице и вбежал в зал к офицерам, и только там озноб отпустил его. Судья трясущимимся руками закурил турецкую сигарету с фильтра.
«Чуть не провалился, — подумал он. — Совсем забыл о конспирации...» Немного успокоившись, и еле сдерживая отвращение, он пошел к столикам развлекать женщин.
Так уж получилось, дорогой наш читатель, но Узкозадов никогда и не был гомосексуалистом — его притягивало все недозволенное, но он так этого боялся, что так и не стал «голубым». К слову сказать, и знал он об этом совсем мало.
У ветеринара Мерзивляна были болeе точные сведения о гомосексуализме. Он слышал, говорят, даже про СПИД не по наслышке.
«Все пропало, — подумал оставленный в комнате Мерзивлян, — этот подлый Узкозадов меня спровоцировал... Теперь меня посадят, в камеру к мужикам!» Чтобы избежать преследования жандармерии за свои убеждения и наклонности, Мерзивлян повесился на куске простыни, и стал похож на вежливого армянина. Сняли его из петли через две недели, обнаружив Мерзивляна по запаху. В эти комнаты поднимались за ненадобностью очень редко — развратом господа офицеры занимались прямо в банкетных и игральных залах.
Образ ветеринара буквально преследовал судью, но потом он решил выбросить его из головы. Всех поприветствовав, Узкозадов вильнул к креслу, где сидела Машенька, и стремительно увлек ее за портьеру. Такую ошибку мог допустить только судья Узкозадов, который не верил в заразные заболевания, считая их чуть ли не легендой. Например, жалобы Адамсона он объяснял просто чрезмерной дозой пива.
Княжна Машенька в радостном полузабытьи между тем обняла и поцеловала судью в губы, начав, хоть и не торопясь, раздеваться. Глядя на нее, судья стал открывать бутылку шампанского, которое забродило до такой степени, что пробка, вылетев из бутылки, сбила одну из тяжелых люстр. Люстра упала, повергнув на пол судью, судья задом обвалил портьеру. Все увидели Машеньку немного, по пояс, обнаженную, и помятого люстрой Узкозадова, умирающего, но полного достоинства. Радуясь, что никто так и не узнал, что он был гомосексуалистом, судья гордо и мощно пел «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», а также «Боже, царя храни» на тот же мотив.
Заслышав песню, ротмистр Яйцев вскочил на стол и выхватил саблю. С криком «Даешь!» он махал ею в разные стороны, сбивая при этом дюжину хрустальных подвесок с другой люстры. Одна из подвесок угодила ротмистру прямо в голову, но он не помер, как Узкозадов, хотя все надеялись именно на это. Голова ротмистра Яйцева была прочна, сродни мраморному стульчику.
Между тем судья Узкозадов допел с Яйцевым государственный гимн и скончался под оглушительные рыдания княжны Марии- Терезы.
В этот скорбный момент двери залы распахнулись настежь и всем предстал пьяный в апокалиптический дребезан поручик Адамсон. Штаны его были запачканы на ветру, также как и мундир, застегнутый на спине.
Ведомый слухами, что в игорном доме объявился покойный авангардист Блин, Адамсон тщательно осмотрел залу и вынужден был признать, что Блин оказался все же покойным.
Ничуть от этого не растерявшись, опрокидывая столики, Адамсон нашел ротмистра Яйцева и стал вдалбливать в его голову анекдот о двух евреях, придуманный третим евреем (возможно, самим Адамсоном).
Яйцев все еще стоял на столе и отпихивал Адамсона ногами и ощупывал свою распухшую, как жестяная консерва, голову, переживая таким образом почти смертельный удар.
— Ну вот, а тут приходит жена... — настойчиво продолжал Адамсон, не замечая невнимания ротмистра и явно что-то перепутав.
— Дурак вы, ваше благородие! При чем тут жена? — встрял вездесущный адмирал Нахимович.
— Не мешай, скотина! — прикрикнул на отставного поручик Адамсон. — Иди лучше смотри в Устав! Импотент!
Адмирал обиделся и пересел за дальний столик. Оттуда ему было все равно хорошо видно, как из зала выносят труп судьи Узкозадова.
Зрелище это надолго задержало внимание обидчивого адмирала. Вскоре, забыв о своем сексуальном недомогании, Нахимович стал грязно домогаться к веселым барышням, называя их для пикантности «господами гусарами». После предложений выпить с ним на брудершафт адмиралу захотелось в извинительное место. Поручик Адамсон (в свою очередь), совсем уж разгулявшись, прокрался вслед за адмиралом и, совсем уж неизвестно почему, запер его кабинку снаружи.
Веселье продолжалось, об адмирале, как и о многих других морских офицерах, вскоре все забыли, даже неблагодарные веселые барышни. А когда под утро игорный дом опустел, офицеры и их дамы понеслись в пролетках кто домой, а кто в нумера. Один лишь адмирал Нахимович никуда не уехал, зовя на помощь в туалетную комнату игорного дома. Кабинка к тому же оказалась для дамского пользования, из-за чего от мух не было никакого покоя.
В это же время на окраине Отсосовска свет горел только в одном здании — публичном доме для господ офицеров Ставки. Оттуда и звучали звуки рояля и крики сонного швейцара:
— Чего тебе тутова, быдло, надо! Станки уже устали!
Так он прогонял стучавшегося в дом возбужденного и грозного ротмистра Яйцева, офицером Ставки, кстати, уже давно не являвшегося.
В своем упорстве ротмистр был страшен. Он ничего уже не соображал, а только мычал и пытался достать швейцара саблей, вымазанной в жире кабанчика и в красном соусе. Швейцар уворачивался и прикрывался дверью, словно обнаженная женщина.
Проходившие мимо гусары, будучи сами основательно на взводе, не узнали ротмистра, и даже более того — приняли его за самурайского шпиона. Не успел Яйцев осмыслить, что происходит, как был тут же изрублен в капусту.
Швейцар, являвшийся, кстати, тайным агентом Швеции, признал того, кто стучался в его заведение, и воскликнул:
— Так это вы, господин ротмистр! — (было уже, как вы сами понимаете, слишком поздновато).
Гусары же, возбужденные одержанной победой, повалили в ресторан «Либидо», выломали дверь и опустошили сидровые погреба. Веселье продолжалось весь день, а к вечеру разбушевавшихся гусар вывело из ресторана собранное народное ополчение.
Примерно в это же время, то есть, еще до приезда основных гостей в игорный дом, в его туалете был найден труп адмирала Нахимовича, замеревшего на коленях. Голова же его (на это многие обратили внимание) находилась в «очке». В руке адмирала был зажат орден святого Евлампия с подтяжкой Первой степени за безупречную многолетнюю службу и клочок клозетной бумаги:
«Ухожу из жизни с честью и доблестью. Прошу считать меня героем. Адмирал Нахимович.»
— Вот истинно офицерская смерть! — заметил внимательный капитан Малокайфов и решительно застрелился.
Его примеру последовали еще шесть офицеров, но позднее и проходивший мимо с визитом мэр города Же Сидоров-Микстуров. Впрочем, поговаривают, что это было не самоубийство.
40.
Между тем во всех имперских газетах появились сообщения о напряженной обстановке на самурайской границе, а в «Отсосовских ведомостях» и в «Курьезе Отсосовска» на первых двух страницах рассказывалось о пограничном конфликте неподалеку от деревни Отсосовки и села Санотряпкино.
Во время этого инцидента семеро самурайцев под прикрытием ночного мрака и артобстрела пересекли границу, проникли в Санотряпкино и изнасиловали деревенскую девушку утерянной фамилии. События развивались галопирующе, и вскоре число изнасилованных по обе стороны границы достигло 28 человек, в том числе и особ женского пола.
Информация об этом повергала в ужас все гражданское население, и теперь первый стакан сидра поднимался всеми за здоровье отсосовского гарнизона.
Начальник же гарнизона, поручик Адамсон с приближенным ему офицерским составом пребывал в полнейшем спокойствии, убежденно веря в силу своего гарнизона.
Через день в доме госпожи Снасилкиной-Шестью устраивались увеселительные вечера с холодным шампанским, казино и любительским театром, организованным княжной Машенька в благотворительных целях. Все роли в этом театре игрались барышнями исключительно в черном нижнем белье, и вскоре театр должен был поехать на гастроли в Ставку.
Офицеры кутили, развлекались с дамами, но в основном пили сидр с Иваном, отлучаясь вроде бы невзначай на кухню.
Трехсотенный гарнизон, расквартированный в Отсосовске, служил надежной защитой городу, и потому господа превозносили поручика, славили его внешность и барышень, которые ему нравились и с которыми он уединялся в спальне.
А обстановка на самурайской границе все накалялась и продолжала накаляться до тех пор, пока Адамсон не вышел все-таки из равновесия и потерял всякую уверенность.
Он стал так переживать и терзаться, что уже через неделю у поручика оставалась только одна надежда — на пятитысячный казачий полк генерала Базанова, который ко всему прочему обладал самой обольстительной куртизанкой в державе. По рассказам очевидцев, она имела очень узкое и в то же время чрезвычайно глубокое обольстительное место.
Поручик вспоминал о своей встрече с Базановым в одном из салонов Столицы и убеждал себя всякий раз, что на такого человека надеяться можно. И теперь на всех вечерах он произносил имя Базанова с такой уверенностью в голосе, что даже гражданские лица уверовали в прочность отсосовской обороны.
Между тем сам генерал Базанов не торопился двигаться в Отсосовск, брезгуя низким званием Адамсона и не желая становиться под его начало. Удерживало его также нежелание вывозить туда даму своего сердца, которую он необычайно берег от отсосовских соблазнителей. Он был наслышан не только о Нахимовиче и поручике Бегемотове, но и о Блюеве, ротмистре Яйцеве и Хоррисе. Генерал был вполне осмотрительным человеком.
Дама же его сердца, напротив, была покорена отсосовскими офицерами, несмотря на то, что вблизи не видела из них ни одного. Более всего Софья была увлечена поручиком Бегемотовым, о котором слышала, что он может любить чуть ли не семь раз подряд (на самом деле всего — шесть). Это свойство в силу известных наклонностей волновало Софью чрезмерно. По утрам она особенно яростно расталкивала генерала в его постели, требуя немедленно выехать в Отсосовск, и уверяла, что этого требуют интересы Империи и оперативная обстановка. Базанов же отбрехивался как только мог и объяснял, что на границе-де все идет нормально и самурайцы потеряли всякий интерес к имперскому уездному городишке.
Длилось это недолго, и уже в октябре, в один из ясных дней, Базановский казачий полк вышел на Марш в Отсосовск.
41.
Поручик Адамсон сидел на крыше Отсосовской уездной управы и смотрел сквозь стекло на восток. Обстановка на самурайском фронте складывалась все хуже и хуже, на дороге в любой момент мог показаться неприятель.
«Наши доблестные войска в срочном порядке отступают на заранее заготовленные позиции...» — бормотал поручик, сплевывая вниз, на улицу.
— Эй, начальник, что видно? — крикнул снизу корнет Блюев.
— Да вроде все тихо, — ответил Адамсон и в тот же момент увидел на востоке облако пыли. — Японцы! К бою! — заорал чуть поздже поручик и нырнул в чердачное отверстие.
— Равняйсь! Смир-рно! — завопил он из окна второго этажа.
— Заряжай! Пли! — из окна первого.
— Ура! В атаку! — из прихожей.
Только выскочив на улицу, ошалевший поручик понял, что кричал он напрасно. Площадь была пуста, если не считать нескольких коров и поддатого корнета Блюева в кальсонах.
Приказав Блюеву взять на себя правый фланг и матерно ругаясь, Адамсон бросился к казармам.
Не прошло и часа, как все было готово к бою. Дорогу преграждала баррикада из телег, фонарных столбов и поломанной мебели, за которой залегли солдаты. В небольшом отдалении стояли четыре пушки. Неприятель приближался.
У Адамсона пересохло во рту, и неожиданно снова началась его сортирная болезнь, да не одна, а в придачу с поносом.
— Корнет Блюев! Приказываю временно принять командование! — крикнул Адамсон и осторожно побежал за угол. Секундой позже он появился снова, и по галифе стало ясно, что он не успел.
Корнет Блюев деликатно отвернулся в сторону дороги. На горизонте как раз появились передовые порядки казачьего полка генерала Базанова. Узнав своих, Блюев радостно взмахнул руками и закричал:
— Не стрелять! Ведь это наши, базановцы!
После чего корнет вскочил на одну из лошадей, по случайности приблудшей на площадь к бесплодным коровам, и погнал ее навстречу казакам.
42.
В развернутом строю, с бунчуками и знаменами, вступал в Отсосовск казачий полк генерала Базанова. Радостные жители высыпали из домов, чтобы приветствовать героев, многие бросали им охапки цветов, бутыли с сидром, барышни подсаживались к казакам.
— Салют победителям косорылых! — скомандовал поручик Адамсон и взмахнул рукой.
Ударили пушки, отчего первый ряд базановцев был положен картечью. Казаки сразу бросились в атаку. На площади осталось около тридцати трупов мирных жителей, остальные снова попрятались.
— Скоты! Быдло! Почему стволы у пушек не подняли! — возопил поручик Адамсон на пьяных оружейных. Слава богу, все обошлось благополучно (только семь казаков погибло смертью храбрых) и вскоре кровавая мясорубка остановилась. Командование отсосовского гарнизона и генерал Базанов в согласии и со свитой отправились в «Либидо».
Перед входом в ресторацию состоялся торжественный церемониал встречи казацкого полка хлебом-солью.
Из небольшой белой беседки выступал корнет Блюев, а всю аудиторию разместили на почтительном расстоянии — чтобы от Блюева не разило сверх нормы перегаром. После десятиминутной речи Блюева, которая началась и кончилась словами «Едрена вошь, господа, простите меня, но я пьян», генерал Базанов построил полк и доложил невменяемому, прислоненному к стене Адамсону, что полк прибыл. Это было видно и так, а вот где поручик успел нажраться — было абсолютно неизвестно. Грянул полковой оркестр, в поручика полетели цветы, конфеты и ярко окрашенный серпантин. Это же дерьмо летело и в генерала, но тот взял невозмутимый вид и стоял по стойке «смирно».
— Ничего, ничего, генерал, пойдемте-ка в «Либидо», — выдавил из себя Адамсон и затушил папиросу о китель Базанова.
Под церемонию отвели громадный зал, куда собрался весь цвет Отсосовска и окрестных сел и деревень. Семеро батрацких семей села Санотряпкино разместились на почетных местах — они особенно пострадали от самурайцев.
Неуютно чувствовал себя генерал, посаженный между уже косыми Блюевым и Адамсоном, разлученный с Софьей. А впрочем, все вылилось, ко всеобщей досаде, в очередную попойку.
Нет смысла описывать все безобразия происшедшие в этот вечер, поскольку к сюжету повести они не имеют ни малейшего отношения. Скажем только, что дурные предчувствия не обманули Базанова, так как Софья изменила ему прямо на глазах приглашенных, флиртуя на все стороны и даже под столом.
Не способный этого стерпеть, Базанов обложив последними словами подлых обольстителей Блюева и Адамсона, и в расстроенных чувствах покинул «Либидо», пытался поднять свой полк в ружье, но на месте никого не нашел — казаки тоже гуляли. В расположении оказалось только тридцать ветеранов и тяжело больных, которые ничего уже не могли, да и не хотели — Базанов возил их в обозе для поддержания численности полка.
Тогда Базанов позорно бежал из Отсосовска и по истечении трех суток оказался на самурайской границе, где сдался в плен первому же самурайцу. Тот оказался на редкость бестолковым, только через неделю скитаний по кабакам Базанову удалось встретиться с большим самурайским сановником, который признал его по давним гулянкам и вечеринкам, когда Империя и Самурайя были еще наипервейшие друзья-Союзники. К этому времени до Базанова дошла уже телеграмма из Ставки о его разжаловании в прапоршики за предательство по отношению к Империи. Это только озлобило его еще больше.
Знакомый сановник помог Базанову получить батальон бывших имперских людей, бежавших за границу в поисках лучшей жизни. Хорошей жизни они почему-то там не нашли, голодали, бедствовали и мечтали только напасть на Империю, чтобы отыграться на землях государя Императора за свои лишения и невзгоды. Этих людей, числом около десяти тысяч, правда уже ставших желтозадыми и косоглазыми, и вручили генералу Базанову. Он добросовестно стал обучать свой батальон военному делу при помощи Устава, в чем как всегда преуспел. Кроме этого изменнику-генералу положили большое жалование и право на трехдневное разграбление небольшого самурайского городка.
Теперь Базанов жаждал только одного — побыстрее добраться до Отсосовска и примерно наказать подлых отсосовцев. Под его рукой находился озлобленный десятитысячный батальон, а отсосовцы пристрастились к запою и страдали от ожирения, нанести им поражение — дело двух дней и сопутствующей Базанову воинской Удачи.
43.
Слезы скорби мешают нам расписать более подробно то, что было дальше. Тем более, что копаясь а Архивах Канцелярии, Со-авторы стали слепнуть, к тому же за это время изрядно подорожало пиво. Но краткое изложение — извольте.
Когда вести об измене генерала Базанова достигли Отсосовска, а затем и Столицы, поднялся большой переполох. Начисто исчезли сахар, соль и спички, пропал херес. Все ждали вторжения озверевшего от ревности Базанова на Пределы Империи. Софья, пофлиртовав в «Либидо», была покинута корнетом Блюевым где-то в солдатском борделе и судьба ее на несколько строк затерялась.
Из Столицы в Отсосовск был направлен пехотный Уставной полк, ведомый полковником Секером, воякой пожилым, но заслуженным. Полковник лично пережил 17 кровавых сражения в бронированном вагончике и на его груди уже не хватало места для орденов. В самом городе формировалось народное ополчение. Его гарнизон и остатки разбежавшегося полка казаков Базанова было решено придать для усиления полку Секера, и именовать этот полк отныне «Дивизией».
В городе Же, сугубо штатском и лишенном привлекательности подтянутых офицеров, тоже произошел ряд волнений. Отмечался бунт в женском монастыре благородных девиц и демонстрация педерастов среди гимназистов. Все — из-за отсутствия сидра, остатки которого намертво допивали заезжавшие в Же гусары.
Пристав Хрюков так и не дождался ответа на свое досье, в Столице были заняты проблемами воскресных обедов и приемов в Ставке. Пристав настолько пристрастился к литературной деятельности, что не смог оставить потуги на этом поприще и стал посылать во все журналы детективы, написанные на основе досье, подписываясь псевдонимом «Майор Пронин». Вскоре после случайной сокращенной публикации одного из них его забрили и сослали на остров Св. Елены — «за присвоение себе внеочередного звания».
Барон Хоррис воспользовался тяжелой обстановкой на границе Империи и стал вывозить в Швецию все материальные и культурные ценности города Же, намереваясь обменять их там на сидр. Разумеется, нарвался на авангард самурайцев и в муках погиб от штыковой раны в зад.
Бегемотов, узнав от своего денщика, что Софья находится в солдатском борделе, заехал за ней на пролетке и и на ворованные деньги решает увезти ее в местечко Париж. По дороге они, разумеется, нарываются на арьергард самураев, Софью по злобе душевной убивают, а поручика Бегемотова пристреливают из ружья. Его геройская погибель надолго запала в души самурайцам, окончательно посрамив их боевой дух.
Дивизия Секера выступила к театру военных действий, где столкнулась с батальоном теперь уже прапорщика Базанова. Левым и правым флангами командовали корнет Блюев и поручик Адамсон, кроме них в Дивизии нашлись и другие видные офицеры, любимцы Секера, посему дивизия Секера была два раза наголову разбита.
В последнем сражении полковник Секер получает и раздает тяжелые раны. Исполненная боевым духом дивизия отходит на заранее подготовленные позиции — к деревне Отсосовке, сдавая неприятелю Же и прикрывая собой город Отсосовск.
Прапорщик Базанов преследует дивизию по пятам. Не смотря на это, Блюев и Адамсон пьют в обозе самурайский сидр. Где-то еще продолжает раскручиваться Рулетка, господа офицеры рискуют, поклоняются дамам и делают ставки. И сама жизнь в любом случае продолжается.
Москва, 1988

  © PANB.RU