Нестор Бегемотов
КАК ФИЛ ПОПАЛ ПАЛЬЦЕМ В НЕБО
Повесть
 
Главный корпус одного московского Института (тот корпус, где аудитории делятся на буковки «А», «Б» и другие) редактор известного альманаха «Пан Бэ» Нестор Бегемотов называл не иначе, как Смольным. А рокер Фил — тот как раз в фойе Смольного прижился. Как ни зайдешь кофе попить в кафе-автомате, всегда Фила увидишь. Сидит он обычно на скамеечке, курит или пьет со знакомыми. Если ты ему сегодня чем-то симпатичен, может даже рукой зазвать посидеть с ним рядом, поговорить о том, что вся музыка — это туфта, и что сейчас надо знать способы, как быстро заработать деньги.
— Предали меня все, — говорит Фил, щурясь. — Занялись бизнесом, шмотками всякими торгуют. Даже поиграть не с кем...
На эти слова басист Фила по имени Антон глубокомысленно кивает волосатой головой.
— Я знаю, как быстро заработать деньги, — говорит Фил, прикуривая. — Есть верный способ: продавать железобетонные столбы... У меня один знакомый на бетонном заводе есть...
— Лучше продавай свои автографы, — шутит на это Нестор.
— Автографы! — хмыкает Фил и выпускает дым сигареты в пространство. — Водку, привезенную из Харькова через проводника, тоже можно было бы продавать...
Эта реплика заставляет басиста Антона встрепенуться.
— Ну, Фил! — бросает Антон. — Проводник может и кинуть. Не отдаст нам ящик с водкой!
— Ну и козел! Не получит тогда свой заработанный червонец!.. Кстати, Нестор, дай два рубля!
— Два нет, — отвечает Нестор рассудительно. — Вот тебе три.
— Антон, дай ему рубль сдачи.
Антон делает вид, что роется по карманам.
— Не, у меня нету.
— Ладно. Я тебе потом рубль отдам, — говорит Фил. Небрежная пауза. — Когда попрошу у тебя пять...
Нестор задумчиво смотрит на самого талантливого из своих знакомых музыкантов.
— Слушай, а почему бы тебе не записать пластинку и не продавать свои песни? Смог бы отдать долги...
— Мои песни никто не купит, — уверено отвечает самый талантливый музыкант. — То, чем я сейчас занимаюсь никому зафигом не надо...
— Ну, это ты зря так говоришь. Я бы два твоих альбома с удовольствием выпустил, были бы деньги. Фил, а ты Тимшина не видел? — спрашивает Нестор о выбывшем басисте, с которым Фил успешно гастролировал.
— Нет, не видел... Слушай, почему я постоянно слышу об этом Тимшине? Он уже исторически не нужен.
— А кто же теперь исторически нужен?
— Сидоров тоже исторически не нужен, — говорит Фил после некоторых раздумий. — И Петров не нужен...
— А я, например, нужен? — волнуется Нестор.
Фил оценивающе осматривает редактора Бегемотова.
— Ты, может быть нужен. Если пойдешь со мной водку пить. А если нет, значит, и ты исторически не нужен.
Никто в этом мире никому исторически не нужен, на фиг!
 
Через десять минут у Фила Хорошего выход на сцену Дома Культуры одного московского Института. Он будет играть «панк». Фил и сам панк. Наверное, он стал панком, потому что в коммунистическую партию его принимать отказались.
Фил сидит перед зеркалом и красит волосы в желтый цвет. Гитарист Макс поехал проведать одну знакомую девчонку (у нее был сильный насморк) и задерживается. Басист Тимшин сидит в углу и ставит на гитару новые струны. Все колки сломаны и Тимшин пользуется услугами плоскогубцев. На подоконнике развалился Ударник. Имени его никто не знает, с ним познакомились полчаса назад, выяснив, что Ударник «классно стучит». Этот вытачивает из бруска деревяшки барабанные палочки, постоянно ругаясь. Изредка сквозь неразличимое слышится: «Блин, суки потные, все пальцы уже в занозах! Блин!». Руки Ударника все в занозах.
— Как меня уже все достало! — бросает Тимшин флегматично. — Быстрее бы оторваться отсюда к немцам. Пива баварского хочу...
— Блин! Какое в жопу пиво! — взрывается Ударник. — У меня все пальцы уже в занозах!..
К этому времени Фил делает уже вторую покраску своих волос и в зеркале наблюдает за своим басистом.
— Когда-нибудь, Тимшин, ты сопьешься и будешь играть рок-н-ролл на паперти, — говорит он невозмутимо.
— Фил! А у тебя есть вторая струна?
— Есть, — отвечает Фил. — Сними с моей гитары... Когда-нибудь я куплю себе «фендер» и обменяю его на видеомагнитофон.
— Фил! У тебя вторая струна не для бас-гитары! — говорит Тимшин, разобравшись в остроте. — Что ты мне мозги крутишь?
— Тимшин, ну ты козел! Конечно же она не для бас-гитары. И с виду она совершенно другая. Это же ТЫ играешь у нас на басухе!
Фил начинает накрашивать ногти, а Тимшин ругается по-английски (он так думает, что по-английски). Потом Тимшин кидается к окну, где сидит Ударник, и с воплем торжества сдергивает штору. Отрезав кусок проволоки, на которой висела штора, довольно улыбаясь, он возвращается в свой облюбованный угол.
В разговор вступает Ударник.
— Эй, кореш! Как там тебя... Фил! Мне стучать быстро? Ты что играть-то будешь?
— Я буду играть свои песни... — отвечает Фил задумчиво, после чего переходит на поучительный тон. — Слушай, чего ты гонишь? Главное стучи в ритм и в такт, и чтоб драйв был, понял?
— Ага, понятно. Чтоб драйв был...
Успокоившись, Фил снимает ботинки американского десантника и красит ногти уже на ногах.
В коридоре возникает неординарный шум — это редактор популяционного альманаха «Пан Бэ» по имени Нестор Бегемотов пробивается в гримерную сквозь толпу фанаток. Смачно расцеловав поголовное большинство фанаток как бы в виде пароля, Нестор просовывает очкастую голову в комнату с репликой: «А вот и я!»
— Обрати внимание, Тимшин, на этого ублюдка в зеркале, — равнодушно говорит Фил, теперь обрезая только что накрашенные ногти. — Самое забавное заключается в том, что это вовсе не мое отражение.
— Во, клево! — радуется Тимшин. — Чувак, подержи плоскогубцы!
Нестор влетает в комнату как пробка из бутылки шампанского и останавливается только возле Тимшина.
— Во, класс! Я такую басуху у Карамелькина видел! Дай посмотреть!
Нестор вырывает из рук Тимшина гитару.
— О, класс, дай померить!
Вешает бас-гитару на шею, подгоняет ремень.
— Ништяк! Барабаны!
Нестор подбегает к отпрянувшему Ударнику.
— Дай постучать!.. Ну дай, дай!
Стучит по барабану пионерский марш.
— А, класс! Нравится?
С палочками в руках и бас-гитарой на шее подбегает к Филу.
— Фил! Дай интервью, дай!
Фил не поворачиваясь, бьет редактора Бегемотова бутылочкой с лаком и прямо по голове:
— На!
Пораженный Бегемотов падает, опрокинув три стула. Лак растекается по его лицу, делая Бегемотова неузнаваемым. К Нестору подскакивает Тимшин.
— Фил! Ну ты козел! Ты мне гитару расстроил! Смотри, как грохнулась!
— Чуваки! — говорит Ударник, который вытачивает еще пару барабанных палочек (у него их уже штук пятнадцать — они часто ломаются). — А где гитара? Где ваш гитарист долбанный? Я уже достался здесь сидеть! Все пальцы уже в занозах!..
Помутневшим взглядом Фил осматривает помещение. Макс действительно не обнаруживается.
— Где... Макс? — спрашивает Фил гробовым голосом.
Тимшин и Ударник делают заинтересованный вид, внимательно осматривая гримерную. На их лицах написано глубокое непонимание происходящего. В дверь стучится, а потом заглядывает Директор ДК по фамилии Шкафчик.
— Ребята! Через две минуты ваш выход! — объявляет этот Шкафчик. — Только что отыгрался товарищ Кин-чев, публика разогрета.
Чрезмерно возбудившись от чувства собственной значимости, Шкафчик исчезает в дверях, снова попадая в руки фанаток.
 
Фил осматривает себя в зеркале, обнажает грязные зубы, втирает в лицо синий грим. После прихорашивания подходит к поверженному Бегемотову и пинает его в бок ботинком американского парашютиста.
Нестор приходя в себя, но еще не в себе:
— О, класс! Какие шузы! Где нарыл?
— Чувак, ты на гитаре рубишь?
— Соло? Лидер? — уточняет взволнованный Нестор.
— Здесь один лидер. Это я... Соло.
— Ну как, чего там... Долго что ли научиться...
— До выхода на сцену — одна минута.
— Тогда я готов! — говорит Нестор, встает и отряхивается. — Напой мне две первые песни, остальные я соображу.
— Я тебе буду аккорды говорить.
— А я не знаю аккордов.
Минуту они молча смотрят друг на друга. Наконец в гримерную вбегает Макс с гитарой и симпатичной девушкой под мышками.
— А я думал, что вы уже на сцене! Круто! Можно еще успеть!
Макс достает из чехла бутылку водки, высоко поднимает ее над выбритой головой.
— Во!
Музыканты заметно оживляются и подыскивают подходящий инвентарь. Макс разливает водку. Все с деланным удовольствием выпивают.
— Ну ты козел, Макс, — ворчит Фил. — Я только что вот этого чувака на гитару подписал.
Нестор с довольным видом уже достает из чехла гитару Макса.
— О, класс! Где нарыл? Примочка есть? Можно попробовать? Тяжелая, блин!..
В комнату снова вбегает директор Шкафчик, по виду которого заметно, что он в шоке: состояние шока создают его глаза, вылезающие из орбит.
— Все, ребята, хватит! Если вы сейчас не покажетесь на сцене, начнется погром! — кричит Шкафчик и, чрезмерно взволновавшись, убегает.
— Чувак, отдай гитару, она током бьет, — вежливо просит интеллигентный Макс редактора Бегемотова.
— Да подожди ты! Я такую песню сочинил! Во, слушай — это улет, это полный обсад, это больше, чем рок-н-ролл!
Фил идет на сцену в драном домашнем халате, взгляд его отрешен. Проходя мимо Бегемотова он больно бьет его пустой бутылкой из под водки по голове. Разговорчивый Нестор падает, как надпиленный дуб, опрокинув шкаф с комсомольскими призами и дипломами.
— Фил! Ну ты козел! — кричит Макс в возмущении. — Ты же мне гитару расстроил!
Он снимает гитару с бездыханного Нестора и бросается догонять Фила, Ударника и Тимшина.
— Фил! А что мы сегодня играем?
В комнате остается только неопознанная девушка Макса. Она вытаскивает из кармана плейер, одевает на Бегемотова наушники и включает кассету. Бессознательный Нестор с удовольствием прослушивает «Sex Pistols» и улыбается.
Девушка Макса подходит к окну и стоит, легка и недвижима, пятнадцать минут. А может быть и всю вечность.
 
О, да! Фил снова вышел на сцену!
Он подходит к микрофону и задушевно произносит: «Один, один, два!» Публика в зале тут же разражается радостными криками, становясь повсеместно «на уши». Фил надевает гитару и идет втыкать ее в пульт. Только что в гримерной он выпил стакан душистой водки. Сейчас захотелось повторить.
Команда, как во сне, делает вид, что настраивается. Фил наконец попадает джокером в пульт и возвращается, как завороженный, к микрофону. «Один, два, десять...» — снова многозначительно слышится из колонок. Фил, щуря глаза, высматривает в зале знакомых и кому-то даже говорит: «О, привет!», а потом, почти без паузы: «Козел!»
Тимшин, отрегулировав звук, приближается к Филу и они, отойдя от микрофона, долго спорят о том, какую песню петь первой. Одни из песен Фил сейчас подзабыл (но потом, по ходу дела, он их вспомнит), другие не знает как играть Тимшин, оправдываясь, что впервые их слышит о их существовании.
— Ну ты козел! Все играется в «ре». Обычный квадрат. Вот, смотри...
Фил начинает показывать Тимшину аккорды, зал шумно оживает, за стенами слышатся отдаленные, полные горечи, крики не попавших в зал чуваков. Гитарист Макс, почувствовав что-то неладное, делает один из своих «запилов» (это мягко сказано), полностью заглушив не только гитару Фила, но и вступившего Ударника. Последний, не узнавая почему-то песни, все же старается попадать в ритм, который угадывает по телодвижениям Макса.
С невозмутимым лицом Тимшин начинает вести басовую партию, которую он придумал накануне, сидя в ванной (иногда Тимшин сидит в ванной). Чтобы услышать свою гитару, ему приходится спуститься в зал и встать возле динамиков.
Публика вскакивает на сидения, ломает первые за этот вечер кресла, и вопит от восторга и благоговения что-то неразборчивое. Две симпатичные девчонки оперативно закидывают Фила своим нижним, хорошо пахнущим, бельем.
Фил, механически передвигаясь по грифу гитары, решает, что пора что-нибудь сказать в микрофон. Макс, однако, все пилит и пилит на своей черной и узкой гитаре, а Тимшин к этому времени выясняет, что его гитара не слышна совсем, потому что шнур выпал из гнезда усилителя.
— Да заткнись ты, гад! — кричит Фил Максу и тот выходит из «клинча» (это мягко сказано), недоумевающе глядя на Фила. Неужели тому не понравилась его нефиговая импровизация?
Фил бросает играть и под монотонный ритм барабанов начинает говорить в микрофон тихим и невозмутимым голосом текст песни, да так, словно собирается сейчас же броситься в туалет. Текст замечательной песни приходится выдумывать сразу из головы, что никогда Филу особенно не нравилось.
— Когда ты кидаешься нижним бельем в меня такого милого, в меня такого пьяного, я плохо сплю потом по ночам, прошу тебя перестань — меня уже тошнит!..
Тимшин, оперативно включив свою гитару, зажимает поочередно две струны, делая вид, что играет что-то весьма крутое, над чем много думал до этого, почти всю жизнь.
— Ништяк! Круто! А-а!!! — кричат зрители в зале.
Фил улыбается и идет отпить из бутылки пива, которую спрятал за колонку. Там он сталкивается с Максом, они начинают жадно пить из горла, не пользуясь руками (они заняты гитарами). Ударник следит за ними презираемым взглядом и лупит по барабанам. Все уже знают, что Ударник пьет исключительно водку Саратовского розлива.
Тимшин, поговорив с какой-то девушкой возле кулис, неспешно подходит к микрофону. Забрав его в рот, он начинает думать: что же он может сказать собравшимся чувакам, которые так любят их всех — и Тимшина и Фила? В голову почему-то ничего не приходит.
— А-а! — кричит он в микрофон на всякий случай.
— А-а!! — отвечают ему из зала.
— На! — кричит Тимшин, чувствуя, что попал в точку.
— На!! — отвечает публика.
— Кареверды! — вопит Тимшин, но завистливый Фил уже оттаскивает его от микрофона, пиная при этом ногами.
— Ну ты, козел, Тимшин! Это же мой микрофон! — возмущается Фил.
Поругавшись с басистом и про себя решив, что больше он его ни на один концерт не возьмет, Фил начинает петь второй куплет свой замечательной песни.
— Я летаю самолетом фирмы «Аэрофлот», отчего меня тошнит потом целый год, не подноси мне больше водки, старый коммунист, не подноси мне больше водки, меня сейчас стошнит! А-а! — лениво пропел Фил.
Тут Фила и в самом деле тошнит прямо на бородатого фотографа, необдуманно вставшего возле сцены. Этого не ожидал никто. Это было так необычно на сцене Дома Культуры, так ново!
— Ништяк! — скандирует зал. — Отпад! Улет! Ка-ре-вер-ды!
Фила снова забрасывают нижним бельем, но праздник портит директор ДК Шкафчиком, который одним мановением руки выключает всю аппаратуру и заявляет, что ТАКОГО он еще никогда не видел (словно мало на улице пьяных) и «лично он» участвовать в этом больше не собирается (и аппаратура его в том числе).
Музыканты облегченно вздыхают и идут в гримерную допивать водку, и там Фил говорит, что все они (кроме него) «козлы» и он больше с ними не играет ни во что, даже в карты, в «подкидного придурка».
Это вызывает небывалую волну энтузиазма среди Тусовки, все соглашаются, что Фил так знатно блевал на сцене, а эти «козлы» так ничего и не сделали. Даже Тимшин ничего не сделал, хотя мог бы поиметь кого-нибудь возле сцены. А все от того, что ленится, да и вообще, он уже исторически не нужен.
Вот так и кончилось обычное выступление необыкновенной команды «Орбита». Кстати, другой рокер по имени Хэнк, в то время числился в ДК работником сцены. После таких концертов он сдавал все найденное нижнее белье в комок неподалеку и мог жить некоторое время припеваюче. Он так и жил, но пел только свои песни, а Филовские — никогда. У Хэнка (это все знали) была мания величия.
 
После всего что было в гримерной, после гримерной, на улице, в какой-то общаге, на каком-то флэту, в комнате у знакомого чувака, Фил знакомится с каким-то таксистом и тот бесплатно (!) отвозит его на площадь Трех Вокзалов. Таксист как раз туда ехал, и не прогадал, потому что Фил забыл в кабине свою классную гитару.
Фил вырулил на заплеванную площадь и сразу же купил на сто рублей бутылку водки. Нашлись какие-то мужики, которые пили с ним из мягких, тут же найденных, пластмассовых стаканчиков, а потом изменили Филу у Фила на глазах с каким-то гопником из Казани, то есть, стали пить с ним, а на Фила махнули рукой.
Фил как раз собрался рассказать о необычайном концерте, в котором ему довелось поучаствовать и даже о том, что знаменитый редактор Бегемотов чуть было не взял у него интервью — до того Филу понравились сначала эти гады-мужики.
Фил пожал плечами и пошел послушать оркестр, играющий за деньги что попало. Фил был в восторге от трубача, который очень классно дудел в трубу. Фил хотел его подписать в свою команду, но отвлекся, потому что его стало тошнить.
К несчастью, вокруг была толпа народа и блевать было негде. Оторвавшись от преследовавших его двух проституток, Фил перешел улицу, чуть не попав под восемь разноцветных машин, и пробрался на занесенный снегом газончик, словно для Фила и созданный.
Облюбовав допотопную табличку «По газону не ходить. Штраф 20 рублей», Фил задумался — много это или мало?
Осознав, что у него не хватит денег даже на бутылку водки, не то что на выплату этого загадочного штрафа и заметно погрустнев, Фил теряет над собой контроль и его тошнит прямо на табличку.
После этого он чувствует себя совсем плохо, а вовсе не тот необычайный подъем, на который он так рассчитывал. Еле передвигая ноги, Фил подходит к остановке трамвая, не понимая, что барьер и колючая изгородь отделяют его от счастливых людей, ожидающих трамвая.
Уже глубокий вечер, но на остановке находится десятка два барышень — поклонниц Фила. Побывав на его концерте, они устроили пешую прогулку по Москве и теперь остановились на Трех вокзалах. Через минуту, признав в потертом субъекте своего Кумира, барышни стайкой слетаются к барьеру.
— Фил! Фил! — щебечут они, раздавая воздушные поцелуи. — Что вы там стоите? Идите сюда?
— Зачем?
— Ну что вы там один, что там делать, идите к людям! Лезьте к нам!
И действительно Фил делает несколько шагов к барьеру, но тут путается в колючей проволоке и, раня ноги, падает на снег.
— О, что же вы так неосторожно! — вздыхают барышни, пока Фил поднимаетя, охватив руками барьер.
Вблизи его лицо натертое гримом приводит в ужас, к тому же от Фила изрядно разит откушанной водкой, портвейном, снова водкой, пивом (это уже «на каком-то флэту»), и опять же водкой.
— Фил! А почему в своих замечательных песнях вы так отрицательно относитесь к женскому белью? — спрашивает одна из.
— Потому что я ношу мужское.
— Фил, вы так красивы и приятны на сцене, вы ведь в глубине своей культурнейший, наверное, человек, почему же вы так напиваетесь? — спрашивает вторая из.
— Потому, что у меня кончились деньги. Я бы напился еще и не так...
— Почему же вы так не дорожите собой?
— А это потому, что я ничего не стою, — печально отвечает Фил.
Барышни не успокаиваются и снова закидывают его вопросами.
— Скажите, а у вас есть девушка? У вас столько песен о любви! Откуда они берутся?
— Я их сочиняю, — честно отвечает Фил и снова отключается, падая на снег. Его снова тошнит, что уже совсем не интересно, да и не ново.
Тут с грохотом подъезжает обледеневший 50-ый трамвай и со скрежетом раздвигает свои двери (как уставшая куртизанка свои ноги). Весь народ (а он измеряется в сто двадцать голов), как тараканы рассыпается по остановке и лезет в Трамвай.
Барышни, полюбовавшись на своего кумира (на Фила), быстро убегают и, рассталкивая инвалидов, занимают места. Трамвай уезжает. Осиротевший Фил некоторое время приходит в себя, а потом снова плетется на звуки привокзального оркестра. Играют лезгинку.
Во время небольшого перекура Фил подходит к мужику с гитарой.
— Мужик! Дай я тебе песню клевую сыграю! Полный улет, увидишь! Меня Фил зовут! Дай гитару. Ну дай, дай!
— На-а! — раздается сзади и некультурный (то есть, не знакомый с Филом) кавказец бьет его по голове груженным чемоданом.
— А-а! — Фил падает на асфальт и приходит в себя через пятнадцать суток.
Как бы Эпилог
На втором этаже Дома Культуры сидят и пьют водку четверо — Фил, его Ударник, Хэнк и редактор Бегемотов. Выпив водку и рассказав грустные истории о любви, все слушают Хэнка, который, во-первых, совсем не пьет, и к тому же недавно решил стать кришнаитом.
— Еду я однажды в пятидесятом трамвае и вдруг вижу — что-то такое глобальное, огромное, зависает над городом...
Здесь Хэнк подробно описывает увиденное им Нечто, а потом добавляет:
— Наверное, это я Кришну видел...
— Да брось ты! Наглотался таблеток, вот и увидел!
— Нет, в самом деле видел, — говорит Хэнк и крестится по-кришнаитски.
Редактор Бегемотов, положа голову на руки, внимательно слушает Хэнка. По его щеке, как муха, ползет слеза.
— Ну видел, так видел, — говорит Фил, вставая. — Пойду отолью.
И Фил отливает прямо в углу, словно Дом Культуры — это глобальный такой, огромный общественный туалет.
— Фил, — говорит Ударник. — Тебя уже за это с пяти репетиционных баз выгнали, а ты опять отливаешь! Ладно бы, туалета не было, так он же внизу, на первом этаже!
— Да брось ты! Моя моча — как слеза невинного младенца. Враз испарится.
Тут появляется кучерявый директор Дома Культуры Шкафчик, принюхивается, приглядывается и говорит:
— Здравствуйте, ребята!
— Здравствуйте, — парирует невозмутимый Фил.
— Я бы хотел, — говорит директор, — чтобы вы перестали здесь пить водку и курить.
— Я не пью, — быстро говорит Хэнк, который числится в ДК работником сцены. И это правда.
— И не курю, — добавляет почему-то Хэнк и это тоже правда, это все знают.
— Вы Хэнка не трогайте. Он Кришну видел! — встревает в разговор Ударник.
— А мне Хэнк и не нужен, — отмахивается Шкафчик и отсылает Хэнка убирать сцену за какими-то скотливыми выступающими, а сам спрашивает, причем так, словно для него это вопрос жизни после смерти.
— Не отлил ли ты здесь где-нибудь, Фил?
— Что вы! Как можно! Туалет этажом ниже! — изумляется Ударник. — Просто немного водки выпили... Хэнк вот недавно Кришну видел...
— Я тебя, Фил, спрашиваю!
Фил мнется. Можно, конечно, соврать, но для Фила — отливать там, где он в настоящий момент находится — дело принципа, чуть ли не святое.
— Как слеза невинного школьника... — начинает оправдываться Фил.
А по щеке редактора Бегемотова ползет муха.

  © PANB.RU