Нестор Бегемотов
ТЕОРИЯ ВОЛНЫ
Титро-повесть

По реке плыл мужик,
помогая себе веслом.
Авдотья Шлюпкина
Друзей разбросают вёрсты,
Растерзает любимых время...
Филимон Серпантинов
 
Этим летом в Гурзуфе вовсе не было так уж тревожно, как утверждали международные обозреватели и упорно считали обыватели из Саратова. Не зная этого, Антон Саянов забросил все свои дела и поселился в Гурзуфе с намерением написать роман-памфлет прямо с места тревожных событий.
К сожалению, июль-месяц выдался до бестолковости спокойным. Даже турки из Синопа и с мыса Инджебурун, обычно приезжавшие в Гурзуф на выходные мрачно поскандалить, повели себя как-то странно и вплотную занялись своими турецкими делами: как-то неожиданно забастовали и не обращали теперь на Гурзуф-город ровно никакого внимания.
Антон сидел в своем гостиничном номере типа «люкс», пустоглазо пялился в окно и сетовал, что его профессиональное чутьё опять сыграло с ним скверную шутку. И теперь Антон останется без хлеба.
 
А ведь обидно! У него в кармане был контракт с журналом «На грани трезвости» именно на эту фактуру, и вдруг такое невезение! Только возьмёшься за перо — начинаются проблемы. Так что Антон считал себя проблемным писателем. Например, после окончания какого-нибудь романа у него сразу возникали проблемы с получением гонорара.
Хотел ведь поехать в Питер и написать великий роман о вселенской любви, но потом забыл. Что поделать, с годами Антон стал чрезвычайно рассеянным. Однажды, входя в трамвай, вместо того чтобы выкинуть бычок, положил его почему-то в карман — и прожег фирменную куртку, которую дал ему поносить Валера Рогалик. В другой раз познакомился он с ослепительно красивой девушкой, звали её, разумеется, Наташей. Она сразу увидела в Антоне свою перспективу, решила стать его секретаршей (просто незабываемая удача!) и согласилась поехать через два дня с ним на юг. Прощаясь, Наташа записала ему свой номер телефона. Антон стал ей звонить, разволновался и назвал почему-то Светланой, она, понятно, обиделась. Так они и не поженились... В смысле, именно из-за этой грустной оплошности Антон пребывал в Гурзуфе в полном одиночестве.
Мучаясь от некоторой неопределенности, Антон часто ловил себя на том, что ведет жизнь маленькой комнатной собачонки, которая боится выйти на улицу и вертится всё время возле побитого блюдца с остывшей похлебкой.
 
Кажется, именно здесь следует сказать, о ком эта повесть. У моего героя была распространенная русская фамилия, которую вы можете с удовольствием перечитывать на обложках некоторых популярных романов. Он мог бы быть из хорошего дворянского рода, правда, у него начисто отсутствовали породистые предки. И, к слову сказать, Антон Саянов действительно считал себя настоящим литератором.
Имя девушки, о ней — дальше, я изменил. Всё равно выйдет замуж, нарожает детей и будет запрещать им листать подобные книжки. Я бы и сам так сделал, но увольте — я по другую сторону баррикад. Пусть это маловразумительное вступление будет точкой над «и кратким».
 
Итак, было жаркое лето 2011 года. Ровно в девять часов утра Антон спускался из гостиницы «Бронхи» к морю, где неизменно выпивал двести пятьдесят грамм славянского вина, а затем бил граненый стакан. Такая уж у него была привычка.
На автовокзале, иначе именуемом «Пятачок», он и встретился с Венечкой Синеглазовым, приехавшим на собственном (и потому побитом) «Меркурии» в сопровождении своей супруги Катеньки. Справедливости ради отметим, что Антон первым оценил достоинства этой Катеньки. Когда-то она вообще три года подряд была большой поклонницей Антона, в жаркие дни ходила за пивом, тайком перепечатывала его рукописи, и только потом, в конце лета девяносто первого года, совершенно непредсказуемо поехала с Синеглазовым посмотреть город Париж.
Как раз в те дни Президент страны решил прошвырнуться в Лондон, и по радио отупляюще комментировали: «Горбачёв думает, что это будет очень хорошая встреча». Тут-то все и понеслось, как бумеранг по кочкам.
В Совках к власти пришли серо-лиловые, ортодоксальные коммунисты, и Венечка решил обратно пока не возвращаться. С точки зрения тактики он рассчитал всё верно. Полгода он просидел на полосатом чемодане в посольстве, добиваясь у симпатичного француза политического убежища. Венечка был членом редакции альманаха «Прохвост», однажды основанного скучающим Антоном, что выгодно оттеняло его (Венечку) на фоне основной массы сброда, приехавшего в Париж.
Ожидая каких-либо изменений в своей судьбе, Венечка заматерел, то есть не то чтобы стал громогласно ругаться матом, а наоборот, принялся писать очень качественную прозу, значительные стихи, а в дальнейшем и на французском языке. Последнее чрезмерно возмущало потом Антона. Стоило учить до совершенства английский, чтобы писать на французском? Может быть, хитрозадый Синеглазов надеется получить свое следующее рождение в Англии? Вопросы эти сводились к тому, что Венечка оказался не так прост, как хотелось бы того Антону.
 
Наконец Венечка получил французское подданство, поскольку в тамошнем посольстве плохо разбирались, что представляет собой издание «Прохвост». Совершенно не акцентируя на этом внимания, Венечка быстренько издал ряд своих нравоучительных брошюр, в результате чего прибарахлился, обзавелся бытом и стал требовать называть себя исключительно «мэтром». Картинная галерея личных работ Синеглазова тоже была не за горами, располагалась рядом — в предместье Парижа Шампиньи-сюр-Марн.
Поскольку Катенька первая стала называть его мэтром еще в Москве, это ей не сошло с рук. В общей сложности у молодых родилось двенадцать детей: пять девочек, которые улыбались, как Катенька, и шесть мальчиков, которые носили на шее банты, как Венечка. (Двенадцатого они усыновили совсем недавно, но он постоянно убегал в трущобы и вел какую-то свою загадочную жизнь.) Наверное, могло бы родиться и четырнадцать, если бы Синеглазов не обнаружил в себе склонности к гомо-социализму: на склоне лет он вдарился в политические коллизии.
«Главное, чтобы тебя громогласно поддерживал народ! — писал Венечка в одной из своих революционных брошюр. — Вот наиболее эффективные возгласы из толпы: «Правильно! Правильно говоришь!..» Для этой цели очень удобно содержать под рукой небольшую толпу из десяти-одиннадцати человек...»
 
Из телеграмм Венечки Синеглазова Антон понял, что как всегда здорово прошляпил. Сначала прельстившись в Катеньке необычайно красивой фигурой, он так и не узнал, насколько она умна и сообразительна, да к тому же здорово собачит на пишущей машинке. Сам Антон, к своему стыду, не использовал Катеньку как секретаршу, все время водил ее по злачным местам и заставлял запоминать глуповатые экспромты, о существовании которых забывал на следующий же день.
Особенно Антону показалось обидным, что Катенька так и не потолстела, да и божественная фигура в синих штанах с большими квадратными пуговицами оставалась выше всяких похвал.
 
Все-таки Антон умел любить некоторые вещи в этой жизни. Полюбить он успел: смотреть из окна трамвая; пересчитывать мелочь в кармане; обожествлять своих возлюбленных; писать романы к рисункам знакомых художников; сочинять ритмичные песни; девушку из соседнего подъезда, которая строила из себя блондинку, а оказалась пустышкой; дым дорогих сигарет проходивших мимо иностранцев; разнокалиберные вина и настойки; книжный шкаф с двумя томиками Набокова и ещё пару моментов, о которых не то чтобы скучно, но долго рассказывать. А город Гурзуф Антон любил всеми фибрами своей души. Этот город был словно специально создан для того, чтобы предаваться в нём воспоминаниям о прожитых днях. Да и в реальном времени нет- нет да и происходило что-то в этом Гурзуфе, когда в нём оказывался сентиментальный Антон. Подчас Антон даже забывал, где он находится, до того ему нравилось пребывать в безмятежном и безымянном прошлом.
 
Похоже, что в этом году предаваться воспоминаниям в Гурзуфе подъехали почти все приятели Антона. Интуитивно отслеживая их в толпе, он старался огибать их за версту, считая что они просто неинтересны и нудные до умопомрачения. Точнее, он был твердо убежден, что они умирают.
Сейчас я поясню, что это значит. Я даже не берусь сказать, как это происходит на самом деле, но выглядит это так, словно ничего особенного не происходит. Возьмем для примера Сидорова. Это он впервые появился в вашей жизни с двумя бутылками вермута в руках и девушкой с большими серьгами в ушах, которая потом приблизила к себе всю вашу компанию. И вот все поймали себя на том, что совершенно не могут без этого Сидорова обходиться. Будто бы не с кем играть в покер, пить доморощенное вино и свысока говорить о лилипутах. В разговоре считается существенным упомянуть Сидорова, чтобы ваш рассказ приобрел весомость. Даже на ночь, засыпая, многие начинают вспоминать истории с ним связанные, ибо сны в этом случае снятся необычайные. Вы начинаете строить свою жизнь в расчёте на то, что в ней будет неизменно пребывать этот Сидоров.
И вот наступает момент, когда Сидоров исчезает. Он перестаёт появляться там, где появляетесь вы, от него перестают приходить одолженные у вас вещи, о нём больше не слагают никаких сплетен. И в конце концов вы начисто забываете о его существовании. Говорят, что так бывает очень часто. А в розыск подавать вроде бы неудобно. Сочтут, что вы питаете личную корысть.
Лично я считаю, что они умирают. Хотя тот же Сидоров вскоре неизменно возвращается, вы снова пьёте за одним столом, обсуждаете с ним подвижных и ленивых женщин, но тут становится ясно, что это уже не тот Сидоров, его подменили. Какая-то сволочь вложола в него другие мысли, другую, чёрт возьми, душу. Кто это делает с ними? И как только он смеет это делать с моими друзьями, я не знаю. И не узнаю никогда.
 
Обычно в Гурзуф Антон ездил со своим соавтором, которого знакомые уважительно величали Стариной Томсоном. Но однажды Антон сильно заболел и чуть не помер под кривой пальмой. Опасаясь рецидива, Старина Томсон предусмотрительно отдыхал в Гурзуфе в другое время, чтобы действительно отдохнуть безмятежно и не устраивать Антону столь хлопотные похороны.
Антон на всякий случай сочинил для себя эпитафию: «Он жил среди людей», но, кстати сказать, так и не помер.
Помирать Антон собирался неоднократно, о чем свидетельствуют многочисленные автоэпитафии. Вот последняя из известных: «Здесь лежит труп». Раннее творчество Антона было более жизнеутверждающим. Вот, например: «Во многих барах я уже слыхал, как юноши стихи мои читают, они мой слух изысканный ласкают, мне хорошо, что я известным стал...» Ну, разве это не прекрасно, друзья?
А вот хороших стихов Антон почему-то не писал.
 
Антон и Старина Томсон познакомились ещё в Стародавние Времена. Время тогда было голодное, то есть денег не было, но постоянно хотелось есть. И тут, обитая в студенческом отряде, Антон заходит на кухню общежития и видит Старину Томсона, который, пританцовывая у плиты, нагло варит суп из пакетика. Отвратительный такой супец, с перцем. Чтобы никто, кроме самого Старины Томсона и его друга Карамелькина, этот суп есть не мог.
Антон сразу понял, что Старина Томсон может быть хорошим писателем.
Первый совместный роман Старины Томсона и Антона назывался... Даже называть-то его не хочется. Что-то там о ёжиках, что ли... Это был лучший роман восемьдесят седьмого года. Из тех, что авторы в этом году прочитали. Потом этот роман стали все, кому не лень, пиратским образом издавать — для личного обогащения, разумеется. Пришлось даже дать объявление в одной популярной газете: «Скупаем и коллекционируем пиратские издания романа «Как размножаются ёжики». Авторы.»
 
В 2011 году пришла мода на полосатые плавки до колен у мужчин и шотландские юбки с бахромой у женщин. Гурзуфские гопники в пику этому носили исключительно сатиновые «семейные» трусы времен Застоя, выказывая тем самым свою социальную принадлежность.
Впрочем, Антона мало интересовали гопники. Ему как-то сподручнее было увлекаться девушками. Он ведь имел чёткую сексуальную ориентацию, и особенно нравилось ему отыскивать девушек покрасивее. Обнаружив одну из оных, Антон начинал забавляться: менял в своем воображении её туалеты, одевая её то в бальное платье, то в мужские брюки, представлял то спрыгивающей с балкона, то танцующей джигу на столе между рюмок. В такие минуты он представлял себя портным, каким-то значительным художником или даже талантливым Извращенцем.
Э, нет здесь никакой опечатки! Просто в тот год были в моде разные извращения. Пришлось всем модникам штудировать патологические энциклопедии и выискивать у себя, либо придумывать, разные отклонения. Потом свою ненормальность следовало афишировать.
— Вы знаете, я, наверное, сексуальный маньяк! Вы когда-нибудь бегали за мужчиной моих лет и наружности с намерением испытать с ним интимную близость? А не хотели бы вы попробовать со мной открыть мой сейф? Это такие возбудительные минуты!
 
Утро улыбнулось Антону зрачками сорокалетней жгучей брюнетки, которая шла на пляж и тащила на себе плетёное кресло.
— Милейшая, — заговорил Антон, как и надлежало — гнусаво и развязно. — Вы, наверное, играя в теннис или катаясь на велосипеде, испытываете макро- оргазм, не так ли? Вы на вид так внушительны, так сексапильны...
— Ах, ах! — как бы утверждая, ахнула, покрасневшая от удовольствия дама, но Антон бросил ее на углу.
На самом деле он любил только холодных женщин, которым можно было всю ночь читать стихи и не покраснеть. В молодости он целыми днями пел песни о таких женщинах и к вечеру замерзал настолько, что приходилось жертвовать своими принципами.
 
Слушай мое регги, и никогда не скучай! И приходи в любое время, мы будем пить чай. Мне наплевать, сколько рук прикасается к ней. Тот, кто ошибается, тот платит вдвойне. Тот, кто влюблен, платит за двоих. Один всегда романтик, другой, конечно, псих. Мне нравятся движения, когда она одна, но как мне дать понять ей, что она...
Она вскрывает меня, как консервную банку!
 
Волосы у Машеньки — каштановые, и эта особенность становится сразу заметной постороннему наблюдателю. Улыбка на губах её — визитная карточка иронии. В Москве Машенька носит широкополую шляпку, чтобы знакомые мужчины не могли к ней наклониться и что-нибудь жарко зашептать на нежное ухо. Юбочка у неё необычайно короткая, зато выгодно не скрывает ее длинные загорелые ноги. Приглашением к созерцанию вышеупомянутого многие считали пронзительно белую оборочку на этой короткой и необычайно притягательной юбочке.
 
Побеседовав с дамой и дав ей понять, что он-то извращён просто до последнего предела, Антон разминулся с Машенькой на знаменитой Гурзуфской лестнице.
Он размеренно идет вдоль длинного пляжа, разглядывая ёрзающих над волнами чаек, и, наконец, спускается к морю. В воду он ни за что не полезет. Когда-то в молодости он уже купался в море, после чего у него заложило в правом ухе, Антон сильно ослаб и заболел. И чуть не умер под кривой пальмой с недопитой бутылкой пива в руках. И Старина Томсон с тех пор не ездит с ним оттягиваться в Гурзуф, потому что когда Старина Томсон ругал Антона, тот ничего не слышал.
 
Что поделаешь, Антон рос болезненным литератором, и это мешало ему нести общественно-полезные нагрузки, например, основать концерн «Прохвост» и издавать талантливые книги своих знакомых.
Был у Антона хронический насморк — он не мог записывать свои песни. Утром он беспробудно спал, потому что всю ночь бродил по квартире. Вечером у него болела голова — не имело никакого смысла сочинять новые рассказы. А днем у Антона было всегда самое скверное и отвратительное настроение.
 
Антон сморкается в зелёный носовой платок и, лениво переставляя ноги, шагает дальше. Он останавливается возле знаменитого гурзуфского аттракциона «Пусти ядро!»
Гарик Дракулло из провинции Джан-джан стоит с фитилём в руке возле чугунной пушки и свирепо смотрит на разбитую чудом не затонувшую шхуну, которая покачивается на волнах неподалёку от пристани.
— Слушай, ты будешь стрелять или как? — досадует хозяин аттракциона.
— Подожди! Не торопись! Гарик ждет, пока на мостике появится капитан этой каравеллы...
— Вай-вай! Какой ещё капитан? — сетует аттракционщик. — Это ведь мишень, да? Понимаешь?
— Понимаю, дорогой, ещё как понимаю, — сокровенно отвечает Гарик Дракулло из Джан-джана. — Ты дал сегодня капитану этой каравеллы выходной, да?
Антон берёт в руки горящий факел и свирепо прищуривается, глядя на пузатую «каравеллу».
 
Просыпаясь в городе Париже, Венечка Синеглазов выпивает по своему обыкновению большую чашку кофе с молоком, которое ему приносит прямо к дверям бородатый молочник, подходит, почёсываясь, к мольберту в мастерской и двумя-тремя мазками создает новое гениальное полотно.
Днем картину уже можно созерцать во время визита и восхищаться, но менее чем за две тысячи франков Венечка её не продаст, потому что мазкам Мастера знает цену.
Деньги за проданную картину Венечка прячет в шкатулку. Это особенная шкатулка. Здесь лежат средства, на которые Венечка намеревается приобрести единственную картину, написанную Антоном. Она называется «Расстрел очереди в сберегательную кассу на улице Авиамоторная».
Венечка так и не соизволил покинуть Париж даже после того, как всех серо-лиловых сплавили наместниками в Анголу и к браздам в Рассее пришли бело- малиновые. Однако на Родину приезжал достаточно часто. Достаточно для того, чтобы никто не забыл, как неотразимо он смотрится на фоне своих мемориальных дощечек (что поделаешь, приходится тратить деньги на подкуп должностных лиц для того, чтобы их повесили). К тому же Венечка полюбил носить красивые и броские вещи, и ездил в Гурзуф, чтобы дёшево прибарахлиться.
— Любезнейший, дайте мне два бокала кваса! — вальяжно произносит парижская достопримечательность, вытирая со лба выступающий пот.
И обыватели думали о месье в красных шортах:
— Смотри, как изъясняется, сволочь! Сразу видно, что из хорошей и немногодетной семьи...
Катенька, оставив своего медлительного супруга, ходит мимо кооперативных киосков и, вспоминая что-то полузабытое, ругается:
— Ну, разве это платье? Да ещё за такую цену? Я могла бы купить втрое лучше у себя в Париже!
О, она неизменно туда вернётся. Париж притягивает к себе все, что наэлектризовал.
 
Пока Антон сандалил из пушки шхуну, Машенька ходила в горы, чтобы отыскать красивые цветы. Палило солнце, и девушка изрядно приутомилась, пока дошла до горного серпантина. Особенно у неё устал нос. Им-то и нюхались все найденные цветы. Названия многих Машенька не знала, но добросовестно нюхала всё найденное, себя и нос не жалея.
Дойдя до троллейбусной остановки, Машенька приглядела группу ребят в ободранных джинсах. Парень с гитарой пел:
Она не вернётся. Это как лесной пожар!
Но я помнил, как прозрачен её пеньюар...
Машенька присела возле ребят и задумалась — о чем же эта прекрасная песня? Через минуту она пила массандровское вино из вместительного жбанчика, бородатый отложил бонги и миролюбиво гладил её по коленке, а парень в очках, продолжая играть на флейточке, просто, но очень душевно смотрел в её глаза, пытаясь поселить образ Машеньки в своём сердце.
Между тем тот, что с гитарой, не успокаивался ни на минуту:
Она рождена, чтобы видеть рассвет,
Но с утра жизнь невтерпёж...
Она не привыкла слышать «нет»,
Она любила слушать дождь...
Музыкантов было трое, они были непростительно молоды и радовались друг другу и тому, что здесь так тепло. Они понравились Машеньке, но напились все вовсе не из-за этого. Она знала толк в вине, моя девочка. И ей было наплевать, что это я сидел на этой пыльной остановке со своими друзьями лет двадцать назад. Ведь это именно я пел эти странные песни...
Хотя, конечно, ещё более странно, что она встретила именно нас тем солнечным летом. Ведь это было так давно.
 
Жара. Все цветёт, как перед смертью. В частном доме, которых немного здесь осталось и мимо которых постоянно проходит Антон, соседи пытаются сжить со свету столетнюю бабку. Она ещё хороша собой, много разговаривает и, к сожалению, отлично слышит.
Лифтёр в гостинице — её любовник. Он тоже болтлив и, описывая их связь, на подробности не скупится. Антон обычно оставляет ему щедрые чаевые, опасаясь, что лифтёр завезёт его когда-нибудь на крышу гостиницы и прирежет.
 
Когда-то Фил был рокером и сочинял потрясающие песни. Фил был молод, и пиво было недорогое, посему одна из песен была написана на стихи Антона. Сюжет был такой: некая девчонка приходит к Филу в белых носках и постоянно его стремает. Фил её хочет, но всем говорит, что вовсе не хочет: «А между нами всего два градуса тепла-а!..» — поет Фил. И в этом, конечно, его трагедия.
 
Трагедия Фила была столь значительна, что ему приходилось пить с самого утра, посвящая весь день религии Самоуничтожения (так, чтобы спиться непременно и окончательно).
Вообще-то Фил был панком. Но не таким, как их описывают в наших газетах и какие живут в городе Харькове. Скорее всего, Фил решил стать панком, потому что в коммунистическую партию его принимать не хотели. Например, Фил не считал, как некоторые панки, что повсеместно блевать и мочиться так уж необходимо. В глубине души он был чуть ли не интеллигентом (если это слово еще имеет смысл в нашем мире) и никогда не отказывался, например, от того, что брал взаймы деньги. Фил просто играл панк, играл удивительно хорошие регги, он был музыкантом. Многие знали его песни наизусть и просто боготворили Фила.
На «Сачке» стоит дым и мои друзья, один из них круче, даже чем я, у Тимшина снова поехала крыша, и все навострили в «Булонь» свои лыжи. И вот среди них появляешься ты — игривая кошка чьей-то Весны, в крутом прикиде и в белых носках, ты пришла, чтобы снова вселить в меня стра-а-ах!..
И я говорю, от тебя сам не свой: «Как странен наш мир из осколков стекла, хотя это, право, мне все равно... Но между нами всего два градуса тепла!..»
Однажды Фил поехал с этой песней на гастроли в Германию, и как-то ему пришлось выступать на белоснежном теплоходе «Изабелла». Капитан корабля послал филовской команде по кружке пива. Вот что он сказал:
— Эй, Ганс! Отнеси этим русским панкам по кружечке моего самого лучшего баварского пива! Мне нравится музыка, которую они играют. Я, бип! давно не слышал такой — бип! бип! — музыки!
А сам Фил относился к своей популярности невозмутимо.
 
О да, Фил славился своей невозмутимостью. Помню, был случай, когда он облажался и выскочил на сцену из гримерной не в свою очередь. Фил не сразу понял, что попал под саунд каких-то металлистов (из другой гримерной). А когда понял, ничуть не смутился, подошел к микрофону и приступил петь свою программу. Эти металлюги его еле-еле со сцены выгнали.
Так что Фил жил без комплексов. С годами он стал жить совсем просто — перестал сочинять песни, гастролировать, работать и строить планы на лето. У него была только одна проблема, и не с головой, как у Антона. Проблема заключалась в том, что у Фила постоянно не хватало денег. Но тут-то его выручал Замечательный Перстень, с помощью которого можно было запросто выиграть пару сотен на игральных автоматах «Покер».
К сожалению, удачливому Филу приходилось постоянно скитаться, так как выигрыши его привлекали внимание окрестных рэкетиров. Летом он, в основном, скитался по побережью Крыма, где всегда тепло и можно встретить старинных знакомых, то есть пить с ними на халяву хоть до самого утра. Или даже встретить девушку, с которой Фил когда-то «вместе отдыхал на юге».
Кстати, из песни Фила взята эта маленькая цитата. Музыка к ней просто замечательная. Когда Антон Саянов слышал какую-нибудь песню Фила, сразу же начинал мечтать: вот станет он богатым, обязательно выпустит пластинку лучших песен своего друга, Фила. Теперь-то она наверняка уже сделана, я просто не в курсе.
 
Я зашёл в кафе, она брала кофе, и я подошёл, сказал ей на ухо: «Возьми и мне, а то стоять неохота». Она взяла и мы сели за столик, и я сказал, что я её знаю — мы вместе отдыхали на юге. И тут оказалось, она меня помнит, и мы с ней взяли ещё по кофе.
Но тут подошёл какой-то ублюдок и вызвал меня для разговора, и там натурально набил мне морду, хотя, на мой взгляд, без веской причины. И мы с ней взяли ещё по кофе и поехали на троллейбусе, и нам наплевать было на контролёров — мы просто взяли и купили билеты.
И мы приехали ко мне домой, она сказала: «Я сварю кофе». Мы выпили кофе и мне стало плохо, мне это вредно — пить столько кофе. И я сказал, что выпью водки, она сказала: «Налей мне тоже», и мы накатили по пол-стакана, и сразу стало намного легче.
И я опоздал, и все меня ждали, но я был не один, и никто не ругался. Только Тимшин бросал ироничные взгляды, но кто-кто, а он мог бы быть скромнее. И мы ей играли все наши песни, она слушала их и улыбалась, а я забывал слова и аккорды, но это было, наверно, от водки...
 
Конечно, Антон никак не ожидал увидеть Фила в Гурзуфе, посему шел в казино, ничего не опасаясь. В казино он решил зайти в чисто познавательных целях — сможет ли он угадать на рулетке несколько чисел подряд, и не опасался он достаточно долго, пока в белобрысом, стриженном почти наголо субъекте с грязными бакенбардами не распознал того самого Фила.
— А, привет! — бросил Фил небрежно, словно они расстались день назад.
Можно подумать, он специально сидел на тротуаре двенадцать лет, чтобы повстречать-таки Антона и ошарашить его своей невозмутимостью.
— А, привет, — небрежно обронил Фил и взмахнул своей Чудо- Кепочкой. О, это была та самая Кепочка, которая никогда не терялась, неизменно возвращаясь к Филу. — Я только что опять четыреста жетонов из автомата выгреб. Каре на девятках.
Значит, Фил снова вышибал деньги из этих дешёвых игровых автоматов и не проявлял к рулетке ни малейшего внимания. Вряд ли удастся затащить Фила в казино, чтобы использовать его Замечательный Перстень.
— Слушай, я просто потрясён! Как тебе удается подловить каре на «одноруком бандите»? — изумился Антон.
— Запросто, — охотно признался Фил и в очередной раз рассказал устройство своего Замечательного Перстня. — Как только приходят два короля, я поворачиваю Перстень сто сорок три раза — и считай, что выигрыш у тебя в кармане. Каждый раз по восемьдесят рублей. Тут главное — не сбиться со счета...
Антон решил, что это были бы большие деньги лет двадцать назад, и позавидовал.
— Слушай, Фил! Одолжи мне свой Перстень, ненадолго. А я прощу тебе долг в сорок рублей, которые ты взял у меня летом 1989 года и не отдал. Никогда. А все время обещал отдать. И я постоянно ждал и надеялся, что у меня будут такие деньги. И я смогу купить себе красные шорты. Такие же, как у Венечки Синеглазова.
— Да брось ты! — оборвал его стенания Фил. — Пойдем лучше пить кофе!
 
Услышав знакомую присказку Фила, Антон задумался. Устоять было практически невозможно — привык Антон боготворить этого Фила.
— Да ладно тебе, пошли, — уговаривал его Фил. — Я расскажу тебе роскошную историю о несчастной любви. Ты такие любишь...
Простодушный Антон купился, и они степенно пошли в кофейню. Тут только Антон заметил, что на Филе нет его Удивительных Тапочек. Удивительны они были тем, что могли поднять в воздух метра на три любого гопника, ростом с Фила.
«Пропил, — жалобно подумал Антон. — Такие Удивительные Тапочки, и те пропил...»
В кофейне к кофе опять давали нагрузку — бутылку крымского вина. Приятели выбрали две бутылки хереса и сели в углу за столик, не афишируя своего появления.
 
А вот и история о несчастной любви Фила, рассказанная им между стаканами хереса.
— Все вокруг танцевали, и она танцевала со всеми, а я стоял возле колонны и смотрел на неё. И она знала, что я смотрю на неё, и искала мой взгляд. А я стоял и опирался на колонну здоровой рукой. Я так и не подошел к ней в этот вечер. Потому что рука у меня была в гипсе, а танцевать с забинтованной рукой — пошло. Но я знал, что она хочет танцевать только со мной, хотя она и танцевала с другими. Она постоянно оглядывалась на меня и искала мой взгляд. Мы так любили друг друга, но я так и не подошел к ней в этот вечер. И в другой вечер тоже...
— А что было потом? — заплетающимся языком спросил Антон, забывая утереть непрошенную слезу.
— А потом она уехала в другой город, и я ее больше никогда не видел. Наверное, умерла, или что-то в этом роде, — ответил Фил и это было последнее, что он сказал внятно, потому что был пьян. И Антон опьянел тоже.
Дело в том, что свою жуткую историю Фил разбавлял стаканами вина, и после каждого предложения приятели пили. Поэтому читатель, если способен, может перечитать рассказ Фила снова, проставив обширные многоточия, за время которых можно поднять стакан белого хереса и опрокинуть его в страждущее горло.
 
Потом они возложили свои чаевые к постаменту двух пустых бутылок, вышли из кофейни и встретили на улице ночь. Нет смысла описывать их дальнейшие похождения, к теперешнему Антону они не имеют никакого отношения. Все, что случилось с ними в эту ночь, должно ыло произойти с совершенно другим человеком — Саяновым молодым и бесшабашным, а не с тем ленивым и боязливым прохвостом, который объявился недавно в Гурзуфе. Так что на следующий день Антон ничего не мог вспомнить. Для этого надо было оказать я в уже прошедшем времени, но эти годы канули, как ночь растворяется в дне. Эти годы исчезли, как пыль под мокрой тряпкой. Они разбежались, как грабители банка под вой полицейских сирен. Одним словом, этих лет уже не было впереди.
 
Мастер и Подмастерье сидели на берегу заброшенного пруда и говорили о себе.
— Скажи мне, Мастер, — сказал Подмастерье. — Почему я так много думаю, столько работаю над собой, пишу такие умные и толстые книги, а ты ничего не делаешь, но тебя все считают Мастером, а меня Подмастерьем?
— Все, что ты делаешь — неидеально и несовершенно, и вряд ли когда-либо станет идеальным, поскольку это теоретически невозможно, — благосклонно отвечал Мастер. — А я идеально ничего не делаю. Я — Мастер!
 
Капризно щурится метрдотель, осматривая мой прикид. Не хочет он впускать меня поесть. Как пёс безродный, ухожу я прочь, искать попроще и под стать мне мест...
Чрезмерно давно, одним душным летним вечером, Антон и Венечка так и не попали в ресторан «Ранняя пташка»... Бывает же так! Продаёшь всё, что есть, а остаешься с носом!
— Напой мне, Венечка, слово «пиво», — говорил Антон задумчиво.
— Пии-воо! — послушно пел Венечка, и на душе светлело. И не было уже причин определять себя в пространстве, раскладывать свои взаимоотношения с внешним миром по полочкам, черкать старые, замутненные рукописи. Можно было жить дальше.
И вот пристроились они в студенческом общежитии факультета Автоматики и вычислительной техники и стали говорить о том, что оба они никакие не программисты, а литераторы, и могут запросто написать друг на друга зловещую эпиграмму. Разговор постепенно заходил в тупик, и только появление на столе усатого рыжего таракана привнесло в их посеревшую жизнь нечто новое.
— А что, — сказал Антон, — давай устроим самые что ни на есть настоящие тараканьи бега. Пусть этот будет — Первый.
Таракан был посажен под стакан, а литераторы, дымя папиросами, приступили к поискам Второго. Извозившись, как свиньи, они его так и не нашли, и, понятное дело, огорчились.
— Да брось ты, — сказал Венечка, потом поднял стакан и выбросил Первого в открытое окно. — Переживём.
— Убийца!.. — проникновенно сказал ему Антон, покачивая головой.
В тот душный вечер он отчетливо понял, что Венечка-киллер способен на большее.
 
В глубине души Венечка-киллер был андроидом. В голове его была лампа — она излучала, внутри — железяка, по ночам он ее смазывал. Все это, впрочем, не мешало ему быть хорошим писателем, придумывать замечательные сценарии к спектаклям, названия для романов ииметь способности к пожиранию из банки клубничного варенья.
Бывший рокер Карамелькин тоже любил пожрать, а особенно пылал страстью к сосискам с горчицей. Но так, чтобы сожрать ложкой целую банку горчицы, — такого себе никогда не позволял.
 
Напившись накануне с Филом, Антон спал плохо. Ему снились грустные и печальные истории, где все любили и от этого были только несчастны. Он просыпался тяжело, но вот сон был обронён возле кровати. Антон раскрылил глаза и почувствовал возле себя что-то живое. И действительно, было на чем остановить свой взгляд, потом в смущении отвести в сторону и созерцать видение, будучи уже посторонним и в прошедшем времени: в своей постели Антон обнаружил весьма привлекательную девушку, на вид кроткую и во сне достаточно невинную.
— Ничего себе, — удивился Антон и тронул её за плечо.
— Привет, — буркнула та, отстранившись. — Меня Машенькой зовут. Вчера вытащила тебя из кофейни. Меня Фил попросил... Который час?
— Уже десять, — пробормотал Антон.
— Какая рань... — зевнула девушка и тут же снова уснула.
Антон перелез через свою находку, надел тапочки и присмотрелся.
«Красивая», — подумал он. Потом облачился в халат с лампасами и, приободрённый видением, смело пошел в ванную.
— Надо будет сварить для неё благоухающий кофе, — твердо решил он, наполняя теплотой свое легкоранимое сердце.
Машенька выглядела достаточно неплохо, чтобы с ней было можно.
 
В этом отношении Лев Толстой был не прав. Он вообще всячески ошибался, собственно говоря, на одних ошибках и вырос. Но не признавал этого. Стал поучать других, экспериментировал. На старости лет настолько о себе возомнил, что стал глумиться над критиками, топал ногами и считал себя Глыбой. А всё из-за какого-то романа, который Антон и знал-то в пересказе Венечки Синеглазова.
 
— Скажите, а чем это так зловонно воняет из вашего номера? — злорадно спрашивает знакомая горничная из гостиницы.
— Сухим горючим. Я варю на нём благоухающий кофе. И из номера моего не воняет, как вы изволили выразиться, а всего лишь «скверно пахнет», — надменно отвечает Антон и поднимает указательный палец вверх, поучая.
 
— Эй, Антон! — говорит Машенька, подходя к Антону. — Я нашла у тебя в постели блоху!
— Оставь её себе, Машенька. Я не состою в обществе Охраны животных! Кстати, а что это ты делала без меня в моей постели?!
— Я там прыгала!
 
«Интересно, — думает Антон. — А способна ли блоха допрыгать до Парижа, если она будет чётко знать, что там ей будут предоставлены самые вольготные условия?»
Вопрос был не так прост, как казалось на первый взгляд. Антон отрешился и через минуту выводил на плотном листе бумаги печатными буквами: «Я — хозяин своей блохи!»
Машенька оказывается за его спиной. Она прыскает, пририсовывает сбоку ушастого слона и идёт вешать готовый плакат на стену.
— А сегодня ты просто восхитительна! — честно говорит Антон, разглядывая волнительные Машенькины изгибы. Он приближается к ней с намерением погладить по ноге.
— Только спокойно. Меня не прельщают месье с дабл-чином, — развязно отвечает Машенька. Огибая Антона, она возвращается к столу и берёт в руки бутылку розового портвейна.
— Кстати, могу грамотно разлить по «булькам». Не ошибаюсь...
В этом Антон верит ей, как орфографическому словарю.
 
«Мне нельзя волноваться, — думает между тем Антон. — Когда я волнуюсь, у меня возникает желание пересчитать деньги...»
Антон вздыхает, садится за стол и записывает свои переживания в толстую записную книжку, кое-что для конспирации опуская.
«Как я хочу погладить твою...» — пишет он, вздрагивая.
«Как хорошо, что ты не носишь... Как бы мне хотелось...» — пишет Антон, улыбаясь.
«Как бы мне хотелось...» Это даже не стихи. Это нечто совсем из другой жизни. Может быть, из жизни насекомых. Антон понимает, что забрёл в дебри, где законы — призрачны. Луна освещает кроны вершин и слепит глаза. Антон не знает, чего здесь можно желать и где здесь вечное, до которого совсем недавно было подать рукой.
Господи, ну сделай со мной что-нибудь такое, о чем потом будет приятно вспомнить за чашкой кофе!
 
Я знаю, она в праздник подбирает цвета. Я думаю, она достойна холста! Она должна блистать во всём , что есть у неё. Всегда найдётся тот, кто решит, что он влюблён. Она должна блистать — это так ей идёт! И кто-то для себя её подберёт. Но это всё равно не приведёт ни к чему. И я не знаю как сказать ему...
Она пошлёт его, как почтовую марку!..
 
Антона порадовало, что Машенька поселилась в его номере. Он почему-то неправильно думал, что девушка будет его кормить умело приготовленными деликатесами и не даст отравиться пельменями на набережной.
— А если нам захочется есть, — говорила Машенька рассудительно, — можно пойти на базар — поторговаться. Попробовать все. Как следует...
— Что ты волнуешься? У меня есть деньги, — говорит Антон, разминая в кармане халата с лампасами роскошный бумажник из шкуры убитого крокодила.
— Откуда у таких, как ты, деньги, мальчик?
— Девочка, я пишу увлекательные романы. За них платят живые деньги, — отвечает Антон, вдохновенно всё перевирая. — И потом, я читаю лекции в городе Саратов на тему: «Авангардизм в жизни водопроводчика Сидорова».
— И что, кто-нибудь на них ходит?
— Да так, собирается в зале водопроводчиков двадцать, рассаживаются по трое...
— Если хочешь, я могу помочь тебе написать какой-нибудь роман. У меня очень красивый почерк, — говорит ему Машенька.
От удовольствия Антон зажмурился.
— Но раз у нас есть деньги, надо сходить в ресторан, — говорит Машенька после паузы, и нет сил, чтобы ее переубедить. Потому что в ресторане «Шамхор» — ресторане-побратиме города Шамхор — гнездятся темпераментные бизнесмены, и они здорово тащатся от Машеньки, от её юбочки с оборочкой, а это ей здорово льстит.
Приходится спускаться вниз по улице в этот ресторан, проходя мимо транспарантов «Народ и народности едины!», «Абсурд — наше знамя!» и «Дело Чехова — живёт и процветает!» Последнее, конечно, как-то утешает.
В ресторанах к Машеньке Антон никогда не пристаёт. Он помнит: если женщина хочет есть, можно запросто получить по голове. Поэтому он держится за столом смирно, затравленно глядит на соседние столики и, изучая принесённый счет, думает о том, что его никто не любит, не печатает и более того — не платит денег. «Ну, спрашивается, зачем мне деньги? — утешает себя Антон. — Однажды у меня уже было двести рублей, и что вы думаете? Я их истратил!»
 
— Хочу вас предупредить, что после двадцати трёх нуль-нуль посторонних в вашем номере быть не должно, — выговаривала Антону симпатичная горничная, татарка с мясистым носом.
— Что за драконовы порядки. Как при коммунистах, — озабоченно вздыхает Антон.
— При коммунистах вы, наверное, дворником служили, а теперь вот в «люксе» гнездитесь, — язвит горничная, шмыгая своим королевским носом.
— Можно и дворником хорошо работать, — отвечает Антон что-то чрезмерно странное.
— В вашем-то возрасте, да с вашей внешностью, оставлять у себя в злачном номере цветок столь невинный — это просто нескромно.
Антон соглашается окончательно и достаёт двадцать пять рублей с Антоном Чеховым.
— Вот, возьмите, — говорит он. — Если не брать в голову сомнительных историй, напечатанных обо мне, то на самом деле я очень скромен.
После чего он наклоняется к уху горничной и говорит ей нечто такое, от чего та изрядно (но с удовольствием) краснеет.
— Чёрт знает что творится в этой заплёванной гостинице, — скрипит горничная машинально, потом улыбается, ослепляя золотом зубов, и исчезает в тёмном коридоре.
Как Золушка, услышавшая полуночный бой часов.
 
Хорошо, что на вопросы, которые образуются в голове, отвечать не обязательно. Почему Антон не может жить так, как он хочет? Почему Антон не может придумать что-нибудь такое, что сделало бы его счастливым? Должно быть, просто судьба... Линии судьбы у Антона причудливо противоречивы, особенно на ногах. Впрочем, в Москве противоречивого Антона очень легко вычислить. Ровно в одиннадцать нуль-нуль он лежит дома на диване и отрешённо смотрит в потолок.
 
Однажды Антон куда-то запропастился, не приезжал даже на «Бауманскую» (ныне «Набоковская») пить кофе с сахаром.
«Заболел, наверное, Антон, он такой у нас болезный», — подумалось сердобольному Томсону, и решил он нагрянуть к Саянову домой, проведать своего друга. Приезжает он, смотрит — а Антон сидит на полу, сжигает свои рукописи на железном листе и посыпает голову пеплом.
— Что новенького? — тактично спрашивает Старина Томсон, опасаясь, как бы Антон не кинулся на него с молотком — видно ведь, что свихнулся. Антон пожимает плечами, молчит.
— Что-нибудь случилось?..
— Ничего, — отвечает Антон. — Просто всё это давно уже издано...
Старина Томсон молча смотрит на безутешного Антона. Наконец ему в голову приходит дельный совет.
— А ты еще что-нибудь напиши!
— А они — снова издадут! — мрачно парирует Антон. А сам — чуть не плачет...
 
У кошек — улыбка Моны Лизы. Но искать в женщине кошку — всё равно, что ходить по опавшим листьям и, прогоняя кислород по гортани, кричать: «Листопад! Листопад!» Или спрыгнуть с парашютом и что есть мочи вопить: «Я лечу к Земле!», что, практически, то же самое...
Чёрт возьми! Но они ведь отыскали друг друга среди этих безумных газет, понурых прохожих, вороватых кошек, захламлённых комнат, помятых трамваев и подделанных проездных! Им повезло...
«Один шаг, Антон, и в твоих объятиях окажется это сокровище — Машенька», — говорит Антон сам себе. Сейчас они прижмутся друг к другу, как клинок и ножны. Через минуту все остальное станет незначительным, и просто неважным. «Сейчас я сделаю это!», — решает Антон, и получает удар подушкой по взлохмаченной голове.
— Ах, так! — вскрикивает Антон и отвечает тем же...
 
Наконец, Машенька присела на кровать и говорит:
— Хорошо, я согласна. Только отвернись и закрой руками глаза.
Антон послушно отворачивается и по звукам в своем воображении пытается уловить происходящее.
Вот сейчас она встала и расстегнула на юбке молнию, вот она снимает её через голову. Теперь снимает... ах, нет, она не носит бюстгалтера, это непрактично... Падают босоножки, скользят по ступням носочки, ах, пардон, их нет тоже, я ведь прекрасно помню... И вот самое удивительное — медленно сползают по ее стройным ногам, легко задевают коленки ее белоснежные трусики с изображённой на них толстой синей рыбкой и надписью по-китайски «воскресенье».
И вот она стоит совершенно первозданная. Снимать больше нечего. Абсолютно. Совершенно. Да, она — совершенна... Наверное, она решила причесаться. Она медленно и размеренно расчесывает свои удивительные, каштановые волосы...
Что же, чёрт возьми, она ещё может делать?!
Антон быстро повернулся и увидел Машеньку, сидевшую на кровати в первозданно одетом виде. На вид Машенька была печальна, поскольку на столе открытая банка тушёнки по-литовски и три яблока были уже съедены. От яблок, правда, остались маленькие, ловко обглоданные огрызки, как следы чаек на песке, — но это уже мелочи.
— Ах, да, пардон. Теперь можешь повернуться, Антон, — спокойно сказала печальная Машенька и размеренно зевнула.
— И вообще — от секса девушки только хорошеют, — пробормотал Антон не к месту.
— Только спят плохо, — отрезала Машенька. — И запомни, Антон, я вижу тебя насквозь. У тебя внутри печёнка!..
Антон замялся, а неподступная Машенька тут же уснула.
 
Ты трезвая — добрая.
И пьяная — добрая.
Но спящая — злая...
 
В пятницу с самого утра Машенька почувствовала себя неудовлетворенной. Умывшись и позавтракав в номере, она стала требовать развлечений, но всё, что предлагал Антон, отметала с полуслова.
Наконец, сошлись на том, что Антон отвезёт её на катере в Ялту — покататься на канатной дороге, наверху которой, в здании, состоящем из одних колонн, находится знаменитый стрип-бар «Золушки во мраке». Об этом баре сложились хорошие рекомендации — однажды Антон забрел туда с Венечкой Синеглазовым, и они напились.
Катер рассекал волны, скандаля напропалую, а Машенька ходила то на нос, то на корму, то ее укачивало, то ей было душно. Только теперь Антон догадался, как могли звать Машеньку её знакомые — не иначе как Машенька-Невзначай. Забавно, но как только Антон догадался об этом, Машенька-Невзначай неожиданно чихнула и произнесла:
— Смотри, какой мужик стоит — морда красная, нос вылупил!
— Где? — заинтересовался Антон.
А Машенька, не в силах больше выдержать унылое пребывание на катере, выскользнула из юбочки и маечки и, продемонстрировав неотразимый купальник цвета морской волны, сиганула за борт. Антон собрал ее вещи в сумку и вздыхал, глядя, как Машенька уже забирается в чью-то лодку, к улыбающимся и почти голым мужикам. Тут с берега какая-то сволочь стала палить по катеру из пушки. Антон отвлёкся, а когда судно вышло из зоны обстрела, познакомился с известным в городе самоубийцей Шкафчиком.
 
Шкафчик оказался оригинальным типом. Он жил в очень маленькой квартире с окнами на помойку. И вот однажды, лет двадцать назад, он стал добиваться улучшения жилищных условий. Два раза он прыгал с крыши, один раз пытался отравиться пельменями на набережной, потом вместе с номерным партбилетом угрожал предаться самосожжению перед горкомом, голодал, был не раз бит наймитами, почти каждую неделю резался безопасной бритвой...
— Как свинья на бойне, — комментировал Шкафчик. — Четыре раза я вешался. Это самый надежный способ. А что делать? Вы бы слышали эти крики с помойки... Потом я решил...
— Простите, а утопиться вы не пробовали? — спросил Антон, кивая за борт.
— Я что, по-твоему, дурачок? Я же не умею плавать! — отвечал возмущённый Шкафчик.
Легкоранимые люди очень легко обзаводятся друзьями, потому что все имеют склонность к бытовому садизму.
 
В Ялте Антон решил отправить Старине Томсону звуковое письмо. Пройдя мимо кабаков, он обнаружил знакомую вывеску и открыл скрипучую дверь.
— Опомнились! Да это было еще до Перестройки! — взорвалась дама за столом. Антон засомневался даже, не предложил ли он ей что-нибудь неприличное. Дама подумала о том же. Мысль понравилась, тон смягчился. — Сейчас здесь носки продают, оптовые партии, одно название только и осталось. Спроса, милейший, не было. Вот и прикрыли лавочку.
— Как нет спроса? — сетовал Антон. — А как же я? Я ведь так хотел послать своему другу, Старине Томсону, песенку «Неплохо-неплохо», так я мечтал, что он услышит мой голос и порадуется...
— Месье, не брызгайте слезами и пользуйтесь телефоном. Говорите как можно громче — и вас обязательно услышат!
Вместо звукового письма пришлось отослать загадочную телеграмму: «Скучаю посредством нового романа. Намыливаюсь Париж. Сигналь что привезти из шмоток. Твой, по совместительству, Антон».
На самом деле Антон мерзко лицемерил, допуская, что Старину Томсона может порадовать звук его голоса. Томсону нравились песни Антона, и слова, и музыка, да всё что угодно, но только не его «препротивный» голос.
«Ну, не дал нам Господь голоса! — ворчал добренький Томсон. — Карамелькину вот, например, дал, а нам — нет!» Чтобы не слушать песен Антона, Томсон специально расстраивал к его приезду гитару, а сам Антон настроить ее никак не мог.
 
Вот, кстати, текст песни «Неплохо-неплохо». Её распевали друзья Антона, с которыми он играл «акустику», в те минуты, когда были очень пьяны и чувство прекрасного, естественно, притуплялось.
Когда мой гитарист напивается в жопу, он вспоминает очень мрачные песни, из тех, что мы когда-то играли. И когда он дрейфует по грифу, я думаю, что это все на редкость — «Неплохо-неплохо!»
А мой басист уже в гробу меня видел. Он ходит теперь на репетиции к Филу. Садится в кресло, закидывает галстук, и что бы ему ни сыграли ублюдки, он хлопает в такт и говорит с прищуром: «Неплохо-неплохо!»
А тот, кто стучит, стал лысеть от сомнений, и, чуть что не так, сразу рвёт барабаны. Он ходит за мной с банкой марганцовки, а от неё меня тошнит и хочется на Запад. И приходится блевать прямо с балкона — «Неплохо-неплохо!»
Едва ли нас можно собрать снова вместе, может быть, только на чьи-то поминки. И тогда мы споем свои лучшие песни, а тот, кто «того», может быть, их услышит. И неужели это не стоит двух слов — «Неплохо-неплохо!»
 
В стрип-баре «Золушки во мраке» Гарик Дракулло из Джан-джана спаивал профессионального самоубийцу Шкафчика.
— Ты не представляешь, Шкафчик, как выгодно заниматься государственным терроризмом!
— Могу себе представить, — отвечал Шкафчик высокомерно.
— При твоих-то задатках, Шкафчик, это для тебя хлеб с маслом, — говорил Гарик Дракулло и рубил воздух рукой. — Я тебя могу выгодно пристроить. Терроризм вообще — это очень выгодно. К тому же, быть террористом — чрезвычайно почётно. Нас все хотят знать в лицо!
— А поймают? — для приличия интересовался Шкафчик.
— Не боись! Нас, террористов, сотни, с чего бы это им ловить именно тебя?.. Слушай, есть у меня одно вакантное местечко — не прогадаешь!
— Что я должен делать? — спрашивает Шкафчик высокомерно.
— Да ни фига! Выбирай себе государство — и начинай его каждый день терроризировать!..
— Угу... Тогда надо бы выбрать побогаче, — морщит лоб Шкафчик. — Я ведь в армии был правофланговым...
Антон смотрел как на сцене танцуют в парандже южные девушки. Женщины быстро привыкают к парандже. А как она удобна! За ней можно запросто показывать мужчинам язык!
 
Солнце блестело над вечерним Гурзуфом, когда Антон столкнулся в гостинице «Бронхи» со своим старинным другом и бывшим басистом по фамилии Карамелькин.
Отношения Антона и Карамелькина прервались лет двадцать назад из-за теоретических разногласий: возможно ли менять ритмику песни или нет. «Если песню пою я, то можно», — спорил Антон, с каждым разом беснуясь от непонимания своего друга все больше.
Судьбы друзей разминулись. Карамелькин занялся коммерцией, которая сводилась к недопоставке фруктов в город Урюпинск, а Антон стал писать по заказу глупые, но короткие романы, за которые некоторые несчастные и недалёкие люди платили настоящие деньги. В крупных купюрах с Николаем Гоголем.
Друзья назначили встречу в ресторане «Сальери». Карамелькин был с очень представительной дамой, пережившей три зимовья в Заполярье, и ели они исключительно чёрную икру большими ложками, не закусывая.
Антон обратил внимание, что Карамелькин здорово облысел, а в остальном остается такой же сволочью, какой был раньше. Антон осторожно присел за столик своего друга, был представлен даме — Марии-Терезе, и не успокоился до тех пор, пока в холодном графине не принесли старорусской водки.
— Она правда ударница на Крайнем Севере?
— На крайней плоти, — так же шёпотом отозвался Карамелькин и улыбнулся ничего не подозревающей Марии-Терезе.
Друзья стали вспоминать совместные похождения в Гурзуфе и в других местах обитания. К сожалению, как таковых дружных воспоминаний не получилось, поскольку Карамелькин, съедаемый обострениями склероза, всё забывал, а скотливый Антон постоянно всё путал.
— Помнишь, идём мы по улице... Как, бишь, её... Ну та, на которой в девяносто втором году Тимшину дали по морде...
— Вечно ты всё путаешь! Это не та улица! Она называется «Улица, на которой Вите Тимшину дали по морде в девяносто первом году»!
— Да я что, не знаю, когда ему по морде дали? — волновался Карамелькин, словно он действительно мог сказать об этом с какой-то уверенностью.
И всё в таком роде, так что разошлись друзья, донельзя недовольные друг другом, только под утро, окончательно, но невразумительно пьяными.
На следующий день Мария-Тереза увезла незадачливого Карамелькина в Судак, пригрозив ещё одной зимовкой — подальше от его скотливого знакомого, который только мешается под ногами их одухотворенного общения. Таким образом, она повторила то, что делали до неё все женщины Карамелькина.
 
А теперь история о том, как Тимшину дали по морде, хотя, если уж на то пошло, дали ему вовсе не по морде, а по голове.
Однажды Витя Тимшин постригся почти наголо, оставив на голове только маленькую зелёную косичку. Надо, думает, на репетицию панк-группы «Дети Будённого» сходить. Одел он свою широкополую шинель и пошёл к «Белому дому». Неподалёку, в подвале одного из домов, как раз репетиционная база находилась. Идёт, значит, Витя Тимшин по улице, а народу вокруг — тьма. «Удивительное дело, — думает он. — Майкл Джексон, что ли, приехал?» Он этого Джексона терпеть не мог и вообще ни во что не ставил. Тимшин ведь панком был, не то что некоторые.
И вдруг мимо Тимшина с лязгом и грохотанием проезжает тяжёлый танк, останавливается, и из люка выпрыгивает танкист с ничего не значащей фамилией. Не успел Тимшин удивиться, как к служивому подбегают репортеры с вопросом: «Как он ко всему этому относится?»
— Что-то мы ни фига не просекли фишку, — отвечает танкист сокрушённо. — Заводи, говорят, мотор и поезжай прямо. А по домам-то стрелять можно?
Тут Тимшин очень взволновался, и говорит танкисту:
— Эй, чувак! Будешь стрелять по домам, не стреляй во-он в ту пятиэтажку. Мы там с панками реп-пе-петируем!..
— Ладно, чувак, договорились, — кивает танкист и обратно лезет.
После этого Тимшину и дал по голове один из бело-малиновых. А через два года действительно приехал Майкл Джексон.
 
Хорошо, вот вам ещё одна история. Она носит название «Мама, а правда похоже на тигра?»
Однажды в Гурзуфе встретились трое: бородатый Карамелькин, который в то время классно играл на гитаре, а пел даже лучше Антона; Старина Томсон, в личной жизни очень вежливый и тактичный человек, в то время, как какая-нибудь сволочь, носивший очки; и Антон Саянов, из перечисленных — самый умный, вежливый и, что характерно, талантливый. В общем, «Левый рейс» без своего Ударника, без инструментов и на этот раз без всякого желания играть за деньги на набережной.
Старина Томсон резвился на волнах, Карамелькин ухаживал за престарелыми девушками, а Антон так сильно заболел, что чуть не помер. И вот решили Старина Томсон и Карамелькин прокатиться на катере в Алушту, поскольку пиво там было лучше и дешевле. Пошли искать Антона, нашли болезного под какой-то пальмой и взяли с собой.
Штормило. На катере Антону стало совсем плохо. Скажем откровенно: тошнить его стало. Устроился он культурно, возле урны, все по человечески, и тут какой-то мальчик говорит своей маме жизнерадостно:
— Мама, мама! А правда похоже на тигра?!
Вернувшись в Москву, Антон хотел поделиться этой историей, свидетельствующей о необычайном чувстве эстетики у подрастаюшего поколения. Но оказалось, что Карамелькин её уже всем рассказал. Стали эту историю всячески перевирать. Утверждалось, что Антон вовсе и не был болен, а, как водится, напился, обблевал пол- катера, вырывал у капитана штурвал, читал пассажирам лекции по Хармсу, дали ему в глаз, потом чуть не выбросили за борт и тому подобная чушь. Настало время сказать категорическое «Нет!» этим глупостям. Всё это исключительная неправда! Напился Антон только в Алуште, да и то в лекарственных целях и исключительно водкой.
 
Машенька то появлялась подле Антона, то исчезала с какими-то подозрительно бородатыми мужиками. Антон не обращал на это внимания. Не то чтобы он был выше этого или стал импотентом, он просто чётко знал, что рано или поздно Машенька будет к нему возвращаться, потому что именно он кормит её из рук мороженым и даёт ей ночлег.
Да к тому же у него в номере лежат её личные вещи — зубная щётка, мыло и сменные трусики с надписью «понедельник».
 
Загнанный в угол зверь, именуемый Часом,
Пространство, измельчённое твоими шагами,
И вот оно — море в твоей (теперь влажной) ладони...
 
Берег — уступчив, волны — упруги, проверено веками — они нужны друг другу...
Антон сидел с Машенькой на берегу моря и пил кофе. Антон пил кофе маленькими глотками, постоянно отвлекаясь на компанию дурашливых хиппи, чем-то похожих на беззаботных болонок. Хиппи появлялись в Гурзуфе, как кролики, посредством размножения.
Перед морем выпить кофе, поклониться и уйти... — продекламировал Антон, но Машенька его не слушала. Во все глаза она смотрела на группу подозрительных мужиков у причала.
Там были — Продакшин, Шкафчик и Сидоров. Причём издали Сидоров был удивительно похож на Витю Тимшина, имея такой же загадочный вид, но без бас-гитары.
Продакшин неожиданно для себя заявил, что он может запросто доплыть до буя и вернуться обратно. Шкафчик азартно заспорил, что лично он, Шкафчик, не сможет. Сидоров разбил пари, остальные поплыли к бую, и Шкафчик со знанием дела утонул.
— Этот Шкафчик вечно выигрывал, — заметил Сидоров, мрачно улыбаясь. — Такая уж у него была натура...
 
— Давай не будем созерцать погубленные жизни, — отвлекал Антон Машеньку. — Смотри, какой здесь прекрасный вид на Аюдаг! Когда-то давным-давно эта гора была огромным пещерным медведем. Господь подговорил его наказать никчёмных людишек, которые обитали здесь в те времена. И вот пошёл Медведь- гора крушить всё побережье, а потом дошёл до этих мест и остановился как вкопанный. «Красота-то какая», — простонал Медведь и тут же окаменел от восторга...
— Ну, ещё бы! — бросила Машенька, выплёвывая изо рта комок жевачки. — Там же благоустроенная Турция!
 
Вечером в гостинице Антон уже почти профессионально заигрывает с прислугой.
— Скажите, почему в вашей гостинице такое неимоверное количество кошек? От них же блохи, они мяукают, как сволочи, и бросаются прямо под ноги. Я начинаю бояться, что они ворвутся ко мне в номер и сожрут замертво...
Голос Антона начинает предательски дребезжать. Он боится сотен вещей: он боится, что в открытом ресторане в него попадет молния, что по пьяни заразится неприличной болезнью, что у него выкрадут новую рукопись, что он потеряет телефон любимой девушки, что его обвинят в ограблении сберегательной кассы... Так что озверевшие без валерьянки кошки — не самый последний из его страхов.
Горничная, пристально глядя в глаза Антона и подозревая за его словами нечто большее, как всегда деловита:
— Мы разводим их специально. Дело в том, что здесь часто отдыхают наши дорогие друзья с острова Куба.
— Ну и что? — спрашивает Антон.
— А что тут непонятного? Приезжают наши дорогие друзья, не могут же они просто так пройти мимо кошки! Они ходят вокруг неё, с виду такие спокойные, ровные, а потом не выдерживают, бросаются по коридору, ловят её авоськой, освежёвывают и изготовляют какое-нибудь неимоверно вкусное блюдо. Они говорят, что у кошек очень нежное и питательное мясо, — отвечает горничная, непроизвольно облизываясь.
— Фантастика какая-то!
— Как же! Они с собой даже специальные авоськи привозят!
— Да, предусмотрительно, — чешет в голове Антон. — А почему эти дорогие кубинцы не отдыхают у себя на Кубе?
— Очень уж их Фидель Кастро не любит, поэтому на Кубе отдыхают наши дорогие друзья из Москвы, — отвечает осведомлённая горничная, прячет под юбку очередного «Чехова», ослепляет золотом зубов и уходит прозябать свои грёзы.
Покачивая головой, Антон спускается по лестнице в ресторан «Сальери», опасаясь лифтёра грузоподъемного лифта.
 
Обычно Антону снились сны радостные, чуть ли не небесные, от них просыпаешься с умиротворённой улыбкой и потом вспоминаешь целый день, опять же — улыбаясь.
Но под утро двадцатого июля сон выдался какой-то скверный и непоследовательный. Приснился ему Федя Кружкин, с которым он в восьмидесятых годах куролесил по злачным местам города Москвы, неизменно напевая шлягер «У моей девочки есть маленькая штучка, она её не променяет ни на что на свете. И все об этом знают, и знают даже дети — что это очень важно, иметь такую штучку!» — и так далее, пошло и бездарно.
Федя был весьма броским на вид, имел внушительную челюсть, был умен, мог запросто придумать какую-нибудь весёлую штуку, например, принести с собой большую грушу, а потом неожиданно ловко достать её из кармана и в одно мгновение сожрать. Или быстро придумать увлекательную игру. Если едешь из ресторана на такси — «кто первым увидит на улице рыжую собаку, тому таксист даёт десять рублей».
На этот раз (в сне Антона) Федя был уже постаревшим и во фраке, в котором груши наверняка не было. Вскоре выяснилось, что Антон принёс ему продавать чью-то рукопись, а Федю все без разбора называют «боссом», и когда Антон оказался за дверью уже без рукописи, все стали интересоваться, в каком настроении «босс» находится.
— Федя совсем не изменился, — оторопело повторял Антон и ещё несколько раз отозвался о «боссе» просто по имени, вызывая наконец у сотрудников фирмы снисходительную усмешку.
Так что Антон проснулся в небывалом раздражении, пережил призрак бесчувствия, терзавший его обыкновенно по утрам, и потом весь день вспоминал Федю Кружкина.
 
Федя значился Президентом Союза Поэтов и Прозаиков, причём президентом он стал намного раньше, чем таковой появился у нас в стране. В этом СПИПе было множество всяких глупостей. Например, Съезды СПИП проходили в пивных барах, а полный текст Устава гласил: «Обязуюсь писать не покладая рук до тех пор, пока не протяну ноги». Официозность отношений в Союзе создавала определённый колорит. Едут, например, Федя и Антон в трамвае, Антон говорит:
— Я тебе как член Президиума члену Президиума говорю! Пора Старину Томсона производить в Титаны Мировой литературы!
— Что? Старину Томсона? — морщится Кружкин. — Так он же писать не умеет!
— Ну и что? Когда-нибудь научится. А если не научится — исключим с занесением в личное дело.
— Кругом блат! — сетует Федя. — Ну, ладно. Я согласен. Но только на Титана Европейской культуры!
Федя Кружкин делает суровое лицо и на любые доводы Антона отвечает:
— Да мне — наплевать! Я — Президент!
Пассажиры в трамвае, понятное дело, шарахаются в стороны и глядят на «членов Президиума» с опаской. И совершенно напрасно. Враждебно Кружкин мог относиться только к своим соратникам. Так что и в альманахе «Прохвост» царили жестокие нравы — ничего не стоило написать ругательную статью или зловещую эпиграмму на любого знакомого литератора.
С Венечкой Синеглазовым в те годы Антон был просто груб. Писал о нем разную ерунду — «Был Веня монстром потому, что это нравилось ему...», или входил в комнату, полную поклонниц Венечки, становился прямо перед ними и с ухмылочкой говорил: «А стихи-то у вас, Венечка, — краплёные!» А в кулуарах отзывался о нем и того хуже: «Этот Синеглазов всё ещё ходит под себя. Пишет под меня!» Завидовал, в общем, чужому горю.
А Венечка не обижался, был выше этого. Пока Антон злопыхал и злодействовал, Синеглазов писал сценарии, рассказы, рифмованные поэмы. И, надо сказать, добился в этом деле поразительных успехов. Или когда-нибудь все-таки добьется.
 
Несколько лет держава СПИП занимала умы и сердца покорных читателей, но, в конце концов, Кружкин вышел из здания редакции альманаха «Прохвост» и ушел в себя. Это очень опечалило Антона. Особенно его беспокоила судьба неизданной трилогии «Фронты», в которой Кружкин принимал посильное участие. Наконец, Антон не выдержал и позвонил.
— Ал-ле, Кружкин! Я бы хотел с тобой встретиться!
— Что я, женщина, что ли, со мной встречаться? — отрезал Федя и дал послушать Антону телефонные гудки, потому что сам разминался возле туалета, а — (цитирую) — «дверь опять заклинило».
Но они всё же издали «Фронты», и никто не мог написать ничего лучше этого романа. Так что Антон многого успел достигнуть в этой жизни. Во-первых, он перестал пить с Федей Кружкиным, а во-вторых, стал выпивать с поэтом Бамбуковым.
 
Был у Антона однажды ученик, и звали его Приятный Юрик. Был он еще школьником, но уже панком, и был у Юрика кумир. К сожалению, не Антон, как можно было бы предположить, а все тот же Фил. Но и тому потом досталось. Натура у Юрика была молодая, восприимчивая.
А сначала он здорово косил под Фила. Он и пальто под него сшил, и ботинки такие же достал, стал причесываться так же. Даже зубы, как у Фила, вставил. А потом съездил на внеклассный час в дом-музей Лизы Сорокиной — и она стала кумиром Юрика. А Фил — только после Лизы. И все потому, что Лиза вступила в соитие со взводом немецких солдат.
Как только Антон не умолял его отказаться от нового кумира, сколько доводов о том, что восхищение Лизой в этом смысле просто абсурдно, он ни приводил, — Приятный Юрик стоял на своем. Впрочем, Антон, многому научил его хорошему. Привил, например, любовь к печатному слову. В ознаменование этого Юрик выкрал у Антона фундаментальную трилогию «Фронты», что отложило выход книги на несколько лет, и перебрался на жительство в город Харьков.
 
И все-таки Сидоров снизошел к ним, уподобляясь ангелу.
— Вот мои притчи, — сказал он, — их две, запомни любую. Когда Бог сделал человека, он не имел в виду тебя, Синеглазов. А вот вторая: когда Синеглазов пишет о Боге, он думает только о себе.
— Ещё! Давай ещё! Правильно говоришь! — кричала толпа из десяти-одиннадцати человек.
— А теперь мы внимательно выслушаем притчу о водопроводчике, который заболел не на шутку, — возгласил Сидоров, глядя на народ с высоты своего положения.
Все стали внимательно смотреть в его рот.
«В одном заброшенном доме жил водопроводчик Насестов. Все жильцы давно уже съехали, оставив после себя только ненужные и совсем уж никчемные вещи. Каждое утро Насестов ходил по этажам и оживлял своим присутствием эти квартиры. Он совсем зарос и одичал, он не видел человеческого лица уже несколько лет и питался одними консервами, что присылал ему один сердобольный медбрат. Да и консервы скоро перестали приходить, посадили, должно быть, брата.
Насестов стал голодать, а потом тяжело заболел, лежал на чёрных простынях и вспоминал те дни, когда к нему все бегали в случае неполадок с сантехникой и хлестко угощали водкой. От этих картинок ушедшего заболел он еще больше, не на шутку, а потом без всяких острот умер. И никто не пришёл отдать ему последнюю честь, потому что этот Насестов был уже никому зафигом не нужен...
Здесь напрашивается притча об астронавте Морковкине, который полетел на Марс, но по своей необразованности попал на Блямс, самую загадочную планету в Солнечной Системе, но об этом, пожалуй, в другой раз», — оборвал себя Сидоров и снова полез на берёзу, в свою берлогу.
А стоящий внизу народ посовещался и пошёл удить рыбу.
 
Есть цепи, которые держат нас на привязи всю нашу жизнь. Есть цепи, которые мы натираем по утрам оливковым маслом. И есть цепи, которые связывают наши сердца, и ток бьёт в нашу голову, если вторая половина находится где-то рядом...
Как ни выйдешь к «Пятачку» Гурзуфа, обязательно встретишь какого-нибудь знакомого. Но встретить женщину, которую любишь — это, конечно, полное невезение.
Ленка заметила Антона издали, узнала и остановилась. На ней было ярко-красное платье, как кровь молодого поэта, на голове соломенная шляпка. И сама она осталась такой же стройной, какой была когда-то.
— Вот уж не думала, что встречу здесь тебя.
— Это точно. Я бы сюда ни за что не приехал.
Они смотрели друг на друга, и кровь отходила от их сердец.
— Я знаю здесь неплохой бар. Там в розлив дают чистый спирт, — говорит Антон очень тихо.
— Терпеть не могу таких баров, — говорит Ленка, но сама уже идет рядом и думает только о чистом спирте.
Они спускаются в подвальчик, занимают столик и пьют спирт, ни на что не отвлекаясь. Потому что, когда нет наркоза, спирт — это единственное избавление.
 
Целую вечность назад я стоял с нею на крыше девятиэтажки и говорил — я тебя так люблю, что, не задумываясь, прямо сейчас сигану вниз. А она морщилась и отвечала, что я ни фига не прыгну.
Она была права. Я так и не прыгнул. Какой же всё-таки я молодец!
 
— Что ты делаешь в этих нелюдимых и малоперспективных местах?
— Прохлаждаюсь. Хожу по улицам и вспоминаю разные истории. А что здесь делаешь ты?
— Разогреваюсь... Это ведь и мои воспоминания тоже, — отвечает Ленка.
— Ты здесь совершенно ни при чём. Есть только я — и мои воспоминания. Тебя здесь вообще никогда не было. Мне уже кажется, что тебя-то и самой не было никогда, — говорит Антон.
И они пьют неразбавленный спирт, немея от боли, потому что это единственное противоядие.
 
«Неужели нам было трудно любить друг друга так, как только мы одни и умели, любить из последних сил, ничего не оставляя себе. Неужели нельзя было пройти вдвоём по этой промозглой жизни и вместе ра-зочароваться в революции?» — думал Антон, имея в виду русскую сексуальную революцию.
И она молчит со стаканом в руке... Ленка! Девочка моя примечательная! Ты терпеть не могла моих стихов, но ты была точно создана для моих поцелуев! Как жаль, что ты не терпела моих стихов...
И она молчит со стаканом в руке... Поговори со мной, моя девочка. Я так долго был в пути, у меня просто онемел язык.
— Антон! Ты вспоминал обо мне?
— Конечно. Я вспоминал тебя совсем недавно, как тему для разговора... Слушай, почему ты не осталась со мной?
— Ты не умел за мной ухаживать. Приносил не те цветы... Издавал какой-то идиотский альманах для идиотов... Это просто выводило меня из себя!
— Что я мог сделать? — отвечал Антон невпопад. — Я был с тобой беспомощным ребенком. Ты улыбалась — и я улыбался тебе в ответ.
— Ну, что ты так переживаешь? Они всегда уходят, — говорила Ленка о своем. — Особенно, когда очень любят. Налей мне еще... Они любят, поэтому уходят... Таковы уж правила этой игры.
— У меня тоже была одна игра. Я привыкал жить так, словно ты вышла на минуту в другую комнату...
— Ты всё ещё меня любишь? Зачем?
— Действительно... Зачем вы верите в любовь? Верьте лучше в напалм! — отзывается Антон.
— Умеешь ты сказать красиво! Не забудь — запиши это в свою записную книжку.
— Я теряю записные книжки.
— Очень жаль. Скоро с тобой будет не о чем говорить, — Ленка делает вид, что сердится. Но стакан дрожит у неё в руке...
С тех пор у Антона появилась новая записная книжка.
 
Прошлое рассыпается у тебя прямо в руках, если ты соберешься проверить его на прочность. Нельзя испытывать то, что уже списано в Замок Небытия. Нельзя требовать твердости от волны.
И она сводила меня с ума, пока не вышла замуж. Потом её муж дружески хлопал меня по плечу. Потом её дети измывались над моими очками. Господи, сколько ещё я должен страдать за свою привязанность?
О, сколько можно искушать судьбу твоей необъяснимою любовью!..
Мы будем жить и мучиться друг без друга. И в конце концов мы умрем... Слишком грустно писать об этом дальше. Слишком грустно для этой книги.
Тяжело бороться с самим собой, если у тебя прострелено сердце. Но, как ни странно, бежать — доставляет облегчение. Прочь, прочь! Когда я бегу от себя, мне не нужен попутчик!..
Проносятся мили и вёрсты, но мили проносятся реже. Все чаще Москва, зимний Питер, уже никогда — Лондон, Гамбург. С годами я стал забывать, что в моём мифическом мире существовала страна с таким доступным названием — Франция...
 
Однажды Господь выбрал удобное время и посмотрел на грешную землю. Посмотрел он на землю и увидел среди грешников Венечку Синеглазова.
— Ну, чего тебе? — спрашивает Венечка.
— Да так, ничего. Просто — любуюсь...
 
Венечка Синеглазов был стройным белокурым молодым человеком с правильными чертами лица, а глаза — голубые-голубые. Одним словом, истинный хасид.
Венечка не любил теории Антона. Он заверял его (чуть ли божился), что всех вокруг тошнит от его маловразумительных теорий. Что бы он без них делал, хотел бы я знать? Пошёл бы выносить мусор? Написал бы письмо любимой девушке? Или одолжил бы у Иванова двадцать рублей? Что бы он делал, например, без теории Антона о возможности пребывания Венечки Синеглазова на этой Земле?
Хотя Венечка не признавал его теорий, Антон давно уже подозревал, что за Синеглазовом — будущее, даже если это будущее совершенно никчёмно. Потом Антон даже жалел, что не написал с Венечкой что-либо в соавторстве. Венечка сам нарывался, слал телеграммы и один раз даже прислал коробку конфет.
Был приказ рассыпаться цепью, никому не хотелось напрягаться. Но у комиссара был наган... Нагана у Венечки не было, а Антона в те годы ломало. Нового он ничего не мог писать вообще, потому что в голове скандалила лишь одна фраза: «Больной, примите позу, соответствующую вашему заболеванию». Антон стал страдать от импотенции на почве безбрачия, а жениться не мог, поскольку был слишком неразборчив. То есть ему нравились очень многие девушки и было чрезвычайно трудно остановить свой выбор на ком-нибудь конкретно.
В те годы ему нравилось приручать людей своим очарованием, а потом мучить их своими злодейскими бесчинствами и нежданными депрессиями. Сам к себе он продолжал относится с уважением, потому что всегда делал то, что задумал. А окружающие — с нарастающим непониманием, так как делал Антон не то, не так и не к месту. Даже в туалет ходил не вовремя.
Потом Антону стало лучше, но было уже объективно поздно. Венечка обосновался в городе Париже и в ответ на предложение о сотрудничестве просто выслал кучу франков. Наверное, был прав.
 
Ты хотел быть первым среди тех, кто не может быть первым. Восемьдесят семь раз ты мог вырваться вперед, но рядом так страшно кричали. А потом началась давка, безжалостный мир, с которым так трудно ужиться. Сжимаешься в себя, в комочек. Так и живёшь позабытым комком дерьма...
Двери нагруженного «Меркурия» хлопают, Венечка садится за руль, а Катенька на заднем сидении машет в окошко рукой: «Всеобщий привет! А вот старожилам этой местности советую запомнить нас получше!»
Машина со скрежетом идет в гору, разминая прохожих, да и исчезает вскорости за поворотом и чужеземными странами.
 
Однажды Мастер и Подмастерье сидели под развесистым дубом и говорили друг о друге.
— Скажи мне, Мастер, — говорил Подмастерье, — почему мы сидим с тобой вместе, всегда под одним и тем же дубом, оба ничего не делаем, но все считают тебя Мастером, а меня — Подмастерьем?
— Послушай, — отвечает Мастер, — вот мы с тобой сидим так хорошо, спокойно под этим дубом, и тут ты меня спрашиваешь о какой-то ерунде и хочешь узнать мой ответ... Я — Мастер.
 
В Гурзуфе смеркалось. Антон садится на диван и начинает молиться: «Господи, пошли мне умную и уравновешенную девушку, чтобы нежная была и неназойливая. Можно вместо этой взбалмошной девицы Машеньки, у которой все — Невзначай. Пошли мне создание спокйное и невинное, специально созданное Тобой для меня...— Он встает с колен и тихо добавляет: «И чтобы ноги были красивые...»
Машенька в это время неуловимыми касаниями красится перед зеркалом.
— Антон, тебе пора спать, а я схожу в ресторан «Шамхор». Недавно я познакомилась с Жорой, у него есть очень красивый чёрный пистолет, за это все его уважают... К тому же он удивительно мил...
— Послушай, Машенька, неужели тебе не страшно попасть в какую-нибудь историю? — ворчливо спрашивает Антон. — Неужели ты не боишься ходить одна по ночной улице?
— Нет. Я — красивая. А если случится что-нибудь фантастическое, я тут же позвоню папе, и папа всё сразу уладит.
— Поздно будет улаживать, — ворчит Антон. — Кстати, а кто же твой папа?
— Какой-то Босс, точно не знаю. Я особенно этим никогда не интересовалась...
«Так я и знал, что она Принцесса, — думает Антон. — Принцесса, которая приблудилась ко мне в дождь, не имея зонта. Она ничего не боится, потому что ничего об этом мире не знает. Она из другого мира, в котором самое страшное — разбить хрустальную вазу... Кто же ее папа? Король бензоколонок? Бывший партийный босс? Ведущий телепередачи «Новости МВД»? Разницы никакой...»
 
Антон смотрит на Машеньку и решает: «Сейчас или никогда!» Все неприятности Антон испытывал оттого, что не был диктатором. Сотрудник с его работы, узнав о том, что Антон по своей природе демократ, только улыбнулся, и в тот же день сожрал из его рабочего стола шоколадную конфету. Этот случай многому научил Антона.
Антон сделал суровое лицо и посмотрел на Машеньку.
— Сейчас я покажу тебе одну штуку, — сказал он мрачно. — Девчонки просто визжат от этого...
Машенька затаённо обернулась. В руках у Антона был конверт с пластинкой группы «Дети Будённого».
— О-о-о! — восхитилась Машенька. — «Дети Будённого»! И Шура Поплавок на конверте! О, от него я просто тащусь!
И Машенька охотно продемонстрировала как она это делает.
 
Шура Поплавок был основным делопроизводителем в группе «Дети Будённого». Именно он писал эти чрезвычайно плохие песни. И он же пел их на редкость ужасным и отвратительным голосом. Он также сотрудничал с журналом «Прохвост» и по чьей-то халатной оплошости даже значился в редколлегии. Потом его, кстати, оттуда поперли за разврат, устроенный в здании редакции.
А Витя Тимшин играл на бас-гитаре. Обыкновенно Тимшин стригся наголо, оставляя только маленькую зелёную косичку. На сцене он надевал черные очки, отчего смотрелся просто неотразимо. Все местные команды просили его поучаствовать в своих проектах, поэтму добрый Тимшин постоянно и всюду опаздывал. У Тимшина была такая тяжелая жизнь, что её не скрашивало даже обилие женщин.
Гитарист Макс тоже был классным парнем. Его можно было узнать на любой многолюдной тусовке, потому что Макс через каждые пять минут выкрикивал: «У меня есть пять рублей! Предлагаю купить водки!» С перепоя он резал себе вены, а потом отказывался играть на гитаре, из-за чего приходилось скандалить с Поплавком. Так что и с панками иногда бывает тяжело...
Стучал в группе Коля, он тоже был неординарен, стучал чрезвычайно классно и задавал чёткий ритм всему, к чему бы ни прикасался.
А Андрюша Иванов ставил им «аппарат». В то время у него была удивительно длинная косичка, всего на три сантиметра уступающая косичке японской принцессы Юн Ань Мин.
В целом, каждый из них в отдельности был утонченным и вежливым, быть может, даже человеком. Но когда они собирались вместе и начинали играть свои песни, все вокруг вставало на уши, отчего люди впадали в гипнотический транс, да и вообще поголовно сходили с ума.
 
Идёт как-то раз Шура Поплавок по улице, пьяный такой, довольный, а из переулка выруливают его друзья-панки.
— Алекс! Алекс! — кричит Шура жизнерадостно, машет рукой и тут же хватается за голову. — Чёрт! Надо же было так на него нарваться!..
 
Когда Шура напьётся и уснёт в какой-нибудь общаге, заходить в его комнату просто опасно. Если он проснётся, как даст по морде! Выход из этого положения только один — зайдя в комнату и обнаружив спящего Шуру, сразу же дать по морде ему. Главное посильнее дать, чтобы Шура окончательно проснулся и никого из своих друзей не трогал.
И вот однажды приехал к нему Антон с известием, что исключили Шуру из редколлегии «Прохвоста» за аморалку, устроенную в здании редакции. Не надо было приводить ночью накрашенных баб, чтобы почитать им письма от любящих читателей. Но Шура был другого мнения, посему стал набрасываться на Антона и никак не мог успокоиться, наверное, потому что был очень пьяным (хорошо ещё, что не спал!). Он все сказать что-то обидное пытался, но никак не получалось (это уже от того, что Шура постоянно ругался матом.
— Слушай, чего ты на меня кидаешься? — удивлялся Антон. — Я ведь зеркало русской изящной словесности!
— Да меня на твоё зеркало сейчас вырвет, — прохрипел, наконец, Шура что-то разборчивое, а Антон назвал его за это «коммунистом», это как бы оскорбительным ругательством считалось.
Очень осерчав, Шура и подарил Антону тот самый конверт со своим альбомом, надеясь, что Антона стошнит. Антон, однако, пластинку даже слушать не стал, но сохранил, чтобы показывать её по мере надобности разным понимающим девчонкам.
 
«Пока ты не любишь меня, ты подражаешь большинству! Пока ты не любишь меня, ты подражаешь большинству! Никто не полюбит меня, пока я не умру! И лучше не будет... И лучше не будет...» — пел Шура Поплавок со сцены, музыканты искали нужные ноты, и жизнь шла своим паршивым чередом.
Она проходила мимо нас, как пароход огибает морские мины. Она проходила сквозь нас, как сквозь сито, и кроме шрамов ничего нельзя было в себе удержать...
— Вот это ништяк! Классно! — Машенька рассматривала пластинку и от восторга повизгивала. — Надо же, с автографом!.. Ой, здесь все мои любимые песни есть!
Когда Машенька отвлеклась окончательно, Антон кинулся к выключателю.
 
Но в тот вечер между Антоном и Машенькой ничего не было. Даже простыни.
 
Теперь ты не подашь своей руки. Ноги мне не протянешь тоже. И уши мне свои не дашь потрогать. Как грустно это всё, помилуй Боже...
Утром Машенька пристально смотрит на Антона, взгляд исподлобья. Антон затравленно моргает, стараясь сделать вид, что пытается просто запомнить цвет её глаз.
— Смотри в глаза! Не верти головой!
Антон смущенно опускает голову, смотрит поверх очков, становится чем-то похожим на Машеньку. Через две минуты она хрипло говорит:
— Ты — моя радость... А не пора ли нам в ресторан?
— Слушай, что ты интересного находишь в этих ресторанах? — изумляется Антон.
— Там много всего интересного. Вот вчера была я в ресторане, познакомилась там с одним мафиози... Заказали шампанское... И тут сквозь стекло ресторана влетает мотоплан и приземляется прямо на сцене... Пилот оказался таким симпатичным, стройным, отряхнулся и как ни в чем не бывало стал читать свои стихи. Всем так понравилось!
«Это Бамбуков», — решает про себя Антон, поскольку все приметы сходились. Только он был способен довести женщину до такой самоотрешенности.
— Надо было заявить ему, что ты его поклонница, тогда бы вы с ним подружились...
— Правда, — согласилась Машенька, — я просто не успела. Я уже рассталась со своим мафиози и направилась к сцене, но этот смельчак залил в свой мотоплан бутылку чистого спирта со стола провинциального журналиста и улетел через разбитое стекло... Двое вышибал кинулись его ловить, но только опрокинули несколько столов и покалечили друг друга. Так что хозяин заметил им, что они халатно относятся к своей работе... В тот миг я была от него просто без ума! От поэта!
— Знаешь, у меня стихи ничуть не хуже, — говорит Антон уверенным тоном, словно предлагает купить подержанный самосвал. — Ты могла бы быть моей поклонницей...
— Бог миловал, — равнодушно зевает принцесса.
 
Зачем обижаться? Станешь ещё похожим на гардеробщиков. Эти самые обидчивые. Сколько им чаевых ни дашь (однажды Антон протянул злодею целый рубль), — всё равно остаются недовольными. Одно время Фил тоже работал в гардеробе Дома Культуры МЭИ, но он никогда не брал на чай. Только на водку.
Антон встретился с Филом в пивном баре на пристани, чтобы навести некоторые справки. Начал он, по своему обыкновению, издалека.
— А знаешь, Фил, нам, наверное, и женщины одни и те же нравятся, — сказал Антон, поднося к губам бутылку ячменного пива.
— Это ещё почему? — удивился Фил. Он был сегодня в своих Клёвых Портках, которые никогда не рвутся и не протираются больше, чем надо, чтобы радовать глаз.
— Я, например, не люблю чрезмерно толстых, которые на месте подпрыгивают, — отвечал Антон. — И худых не люблю, которые падают.
— Надо же, и я тоже, — сознался Фил.
— А ещё я не люблю блондинок, только брюнеток.
— Поразительно! И я...
— Ну вот, видишь! Я же говорю, что нам одни и те же женщины нравятся!
Фил хмыкает и опорожняет бутылку пива за один присест.
— А скажи-ка, Фил, — говорил Антон, — откуда ты знаешь Машеньку? И кто вообще она такая?
Фил мнёт в руках свою Чудо-Кепочку, вращает на пальце Удивительный Перстень и жмурится от южного солнца.
— Это очень старая история, — невозмутимо говорит Фил. — Я был помешан в те годы на регги... Машенька удивительно похожа на свою мать, ты не заметил?.. Она смотрела на меня из окна вагона. У неё был уже очень большой живот, но я этого не видел. Ходили носильщики, сновали люди. Я стоял, облокотясь о столб на перроне. И я смотрел на неё. Мы так любили друг друга... Она всё ждала, что я подойду к ней, чтобы сказать несколько слов. И всё тогда пойму. Но я так и не подошёл к ней. У меня тогда была сломана нога. И ковылять к ней в гипсе — было бы слишком пошло. И я до сих пор помню цвет её глаз. Она так смотрела на меня. А я так к ней и не подошёл... И она уехала в какой- то город. А я даже не запомнил номер этого поезда... Так вот, Машенька её двоюродная племянница. Поэтому я её знаю...
После этой жуткой истории Фил растрогался и отдал Антону сорок рублей, которые Антон, чуть не плача, отдал ему обратно. Они выпили «За парашютистов и беременных», после чего Фил сказал: «До завтра», — хотя завтра они так и не встретились, — и пошёл искать знакомых гопников, которые уважали Фила и любили с ним пить.
Гопники любили пить с Филом, потому что тот был алкоголиком.
 
А Бамбуков, не подозревая о наличии у Фила и Антона ячменного пива, царил в небе Гурзуфа. Его до краев заправленный мотоплан скользил легко и свободно, солнце блестело на ярко раскрашенных крыльях. Бамбуков сочинял строфы и выплескивал их прямо в небеса — идеальная кормежка для птиц.
Когда кончалось горючее, Бамбуков приземлялся в узких улочках города и сливал бензин у беспризорно стоящих машин. Иногда машину было найти не так-то просто, и тогда к нему сбегались малолетние поклонницы (именно они особенно тащились от стихов Бамбукова). Девчонки висли у него на шее, пытаясь поцеловать взасос, оставить после себя хоть какое-то воспоминание.
— Бамбуков! Милый! Возьми меня с собой! — щебетала вокруг него стайка длинноногих поклонниц.
Загнанный в угол поэт затравленно озирался по сторонам и неуклюже отнекивался. Женщин ему приходилось оставлять на земле — двоих мотоплан поднять не мог. Бамбуков начинал юлить, а потом ловил момент, запускал мотор, разбегался по тротуару и снова поднимался в небо. Ха-ха! Чёрта с два вы увидите его на земле, пока у него есть бензин!
 
Мастер и Подмастерье сидели под развесистым дубом и молчали. Вовсю светило солнце, мерно опадали жёлуди. И если Мастер поворачивался к своему Ученику, тот только улыбался и не говорил ни слова.
Так прошло всё лето. Наконец Мастер встал, отошёл к другому дубу и повесил на ветку березовую табличку: «Требуется в услужение Ученик. Я — Мастер», на что его бывший Ученик громко фыркнул и подбросил один из жёлудей высоко-высоко в небо...
 
Когда от грохота тела, упавшего с неба, у прохожих заложило в ушах, и все окна в окрестных домах вылетели на тротуар, Антон ещё раз воспользовался случаем и прижал Машеньку поближе к себе.
Конечно же, весь бедлам проистекал от знаменитого поэта Бамбукова. Это его мотоплан так неудачно приземлился на гурзуфском «Пятачке». Опасаясь за судьбу Машеньки, Антон хотел свернуть в переулок, но не успел: Бамбуков был как всегда быстр и напорист, и неожиданно оказался тут как тут с пустой бутылкой из-под игристого шампанского в руках.
— Антонушка, здравствуй дорогой! Как ты себя чувствуешь? Я тоже неважно... Ты здесь нигде «Запорожца» не видел? Так-так... А это кто же у нас такой носастенький? У-у, какие у нас ручки и ножки! На такое не каждая способна... Это ведь твоя девушка, правда? А смогла бы она полюбить, ну хоть немножечко, талантливого Бамбукова?
Машенька, шмыгая носом от недавно съеденного мороженого, внимательно смотрит за телодвижением легендарного поэта. Бамбуков подпрыгивает на месте, подмигивает Машеньке, успевает поцеловать ей руку и даже вспомнить давно забытый комплимент.
Глядя на это, проходящие мимо девчонки мечтают ему отдаться, но Машенька далека от этих настроений. Она думает, что Бамбуков сейчас напишет для неё хорошие стихи... И тут...
Трах-трах-трах! Прямо перед носом друзей остановился розовый «Запорожец», Бамбуков затих. Свирепо сопя, он подождал, пока водитель отойдёт в киоск за сигаретами, и бросился сливать в пустую бутылку бензин. Через минуту мотоплан поэта поднялся в воздух, откуда донеслись слова прощания на исконно русском языке, и вот Бамбуков снова среди птиц, облаков и нетленных стихов.
— Как тебе это нравится? — спрашивает Антон, всё ещё уставив подбородок в небо.
— На земле он очень несчастлив, — задумчиво замечает Машенька.
— Ничто не совершенно... Кроме твоих ног, — соглашается Антон.
 
Море волноплескало. Антон с Машенькой лакали пиво. Лук Амура отброшен в сторону, а сам потеющий Амур прохлаждается, раскачиваясь на ветке низкорослой, чахоточной пальмы.
— Простите, мадам, вы не могли бы дать моей (моей! пусть она знает!) девушке померить ваш роскошный купальник? — галантно спросил Антон, придерживая вырывающуюся Машеньку за талию.
Ему неважно было о чём спрашивать. Важно было сообщить даме, что рядом с ним стоит Его девушка. Что недавно они снова были вместе, и он полюбил ее, как он один только умел...
Жгучая брюнетка поднимает голову — и Антон узнаёт в ней даму, которая испытывает некоторые чувства от езды на велосипеде.
— Купальник, мальчик, вещь интимная. А вдруг ваша девушка нечистоплотна? Да и вообще — дворянского ли она происхождения?
Антон притормозил. Для выяснения этого момента потребуется как минимум генеалогическое кресло, только с его помощью можно определить насколько девица благородна и каких она кровей... Напрасно брюнетка ждала от него остроумного ответа, Антон был занят уже другим — неустанно гладил и гладил Машеньку, и не соображал уже ничего.
Потерян счет моим былым победам,
Моих врагов затеряны могилы,
И волосы взъерошены от чувства...
 
Когда волна приплывает, что она говорит? В чём тайна прилива? Почему мне хочется бросить всё и уплыть с тобой к другим берегам и к другому приливу?
Тело твоё желанное, груди твои вызывающи, Машенька...
Да что там море, я бы мог создать его в твоей ладони. Построить шхуну и к мизинцу доплыть при ветре за три дня. И бросить якоря в лагуне, и к ночи выбраться на берег, чтоб твои пальцы целовать, — до исступления, — Земля!..
Икры твои загорелые, а ноги стройны, пальцы на ногах твоих изящны, — я здесь, у твоих ног, Машенька...
И так далее, до полного упоения и испивания песни.
 
— Смотри, это что за птичка? — говорит Машенька, удлиняя шею.
— Это не птичка. Амур! Смотри, с каким прищуром он в тебя целится...
— Амур, это тот, который?..
— Ну да, тот самый. Сейчас, Машенька, ты будешь поражена прямо в трепетное сердечко.
— Как же. Подай-ка мне вон тот камень. Ты не думай, я очень метко бросаю камни!..
Время разбрасывать камни, Машенька. Ведь уже совсем стемнело.
 
И когда опускалась ночь, он не прочь был проснуться — перебрать медальоны созвездий...
— Синеглазов! Я говорил сегодня что-нибудь гениальное?
— Никогда! — с готовностью бросает Венечка и смотрит нагло и изучающе.
Да кто он такой? Да просто графоман! Узнав о том, что Антон пишет книги, Синеглазов тоже стал писать книги!
Так что, ну его к чёрту! Всё равно скоро уедет в Париж, откроет там картинную галерею и будет ездить в Москву на перекрашенном «Меркурии».
 
Обломившись на традиционном конфликте между турками и южанами, приводящим обычно к шестидесяти пострадавшим в неделю, Антон долго и неустанно ищет новую Тему. Наконец он возвращается к своей старой теории о преимуществе Волнового существования, которую он изобрёл, находясь в поисках туалета.
Теория сводилась к следующему: нельзя ничего достигнуть, если идти прямо к поставленной цели.
Возьмём доступный пример из повседневной жизни. Допустим, Антон хочет написать новый роман. Он бросает всё, вплоть до любовниц, занимает деньги у знакомых и едет на перекладных в Гурзуф. Он снимает «люкс», благо гостиниц здесь навалом. Побрившись утром, Антон садится за стол, берёт ручку и зависает над листом бумаги. И тут вместо того, чтобы написать нечто значительное, он начинает зевать, чесать ноги и ходить по номеру, как вольнонаёмный заключенный. Вечером он обжирается в ресторане водкой, его тошнит над унитазом, и всё катится в тартарары.
Он хотел сделать то, что задумал. Поэтому у него ничего не получится. Никогда.
 
А вот пример из волновой теории. Допустим, Антону нужны деньги. Вместо того, чтобы их зарабатывать, он направляется в Гурзуф, пьёт по кофейням, пристает к пошлым и безмятежным женщинам — и наконец находит толстый кошелёк, а еще лучше — бумажник, набитый купюрами общим достоинством в сто двадцать тысяч русских рублей.
Пагубность Целевой теории была очевидна. Как теперь подтвердить верность и преимущество Волновой? «Вот тема для поучительной повести», — трезво думает Антон.
 
Строго говоря, Антон весь состоял из каких-то мыслей. И эта одна из них: и вот я снова выбрался из карьера, где свалены арматуры сюжетов и осколки абзацев, я сказал себе, что пора браться за голову, и начать все сначала, ибо жизнь — это большой продленный день, и можно оказаться совершенно в другом месте таким же утром, как это, и быть при этом совершенно другим — в костюме из обширного шкафа и в галстуке, завязанном красивыми и любящими руками, и не попадать постоянно в этот чёртов карьер прошлой жизни, а быть себе на уме, болтать, флиртуя, с быстроглазой леди и пить только то, что намешает тебе парень с бабочкой, который знает в этом толк и главное — получает за это деньги, ведь можно иначе, надо просто спешить, а в голове мысли становятся бесформенными и жалкими, и тебе уже не надо написать что- нибудь сногсшибательное, поскольку всё равно никто не упадёт, внизу ведь плохо, и тебе уже достаточно просто порадовать самого себя, и вот ты снова готов ускользать от повседневных дел, для того лишь, чтобы сэкономить время, его должно хватить во что бы то ни стало, хватить на безымянные годы, что пройдут, оставляя за собой только исписанные листы, покрытые нравоучительными пометками твоих друзей...
Остановись и посмотри по сторонам — какая волна принесла тебя в это место? Где та дверь, через которую ты войдешь в следующий мир? Возле любой из дверей есть момент скольжения. Любую дверь можно не открывать. Любой из ключей можно сунуть под половик, и забыть о нём навсегда. Ты идёшь, разглядывая стороны света, и блики резвятся на твоем лице. Если небо пасмурно и накрапывает дождь, так и должно быть. Ибо дождь — твое ремесло.
 
И только в холода она просит тепла. Не спасают ни одежды, ни зеркала. Она звонит мне с испугом, понимая — это зря, я никогда не буду тем, каким ты хочешь меня! Я никогда не буду тем, кем мог бы я стать, мое имя тебе на обложках не читать. Мои руки тебя помнят, но не надо больше слёз, жизнь — скорлупа, все, что внутри — не всерьёз...
Она впитает меня словно губка!
 
Машенька! Ты пузырики в шампанском моём! Ты дым сигареты моей! Ты игла, проколовшая сердце моё!
Машенька причесывалась, смотрясь в витрину магазина «Диета», что находится возле станции метро «Набоковская» (бывшей станции метро имени контрреволюционера Баумана).
— Ты знаешь, Антон, — стала прощаться Машенька. — Я должна тебе сказать одну вещь. Всё это время я тебя удачно обманывала.
— С кем? Попрошу поименно, — интересуется Антон.
— С Гариком Дракулло, Жорой, Бамбуковым и той сумасшедшей компанией у причала.
— И со Шкафчиком?
— Ну что ты, милый, он же утонул! Шкафчик не умел плавать, ты же знаешь... Ну, что ты, в самом деле, как маленький!
— И как только ты успевала, Машенька?
— Волка ноги кормят, — отвечает Машенька и щурится, глядя на оторопевшего Антона. — Но это не главное. Главное — я вовсе не Машенька, а Оленька!
Антон пристукнуто замолчал.
— Вот те раз... Вот это сюрприз. Ни за что не поеду с такой изменницей к Синеглазову в Париж.
— А тебя никто туда и не звал. Прощай, Антон. Я буду помнить о тебе в тоскливые вечера... Надеюсь, папа успел подыскать для меня компанейского Принца...
Машенька-Оленька, а может, даже Катенька очень медленно села в подошедшее такси, медлительно показалась из окна и лениво сказала:
— Могу написать для тебя любую главу из нашего романа. Самым что ни на есть умопомрачительным почерком, — после чего махнула рукой, и такси напористо умчало прочь.
— Прощай, вода сердца моего! Прощай, самая яркая звезда моих порноснов, — печально бросил Антон ей вслед.
«Разве могла она проститься иначе? Наговорив глупостей, Машенька ушла невзначай... Нет, она не создана для печали. Я придумал её не такой...» — Антон улыбнулся и пошёл на «Набоковскую» пить кофе. Может быть, он встретится с литератором Стариной Томсоном, и тот покажет ему свою новую книжку с картинками.
Забавно, но у Старины Томсона не было ни одной строки, под которой Антону хотелось бы подписаться.
 
Они встретятся ровно двадцать лет назад. Старина Томсон расскажет Антону свежие новости: как Фил договорился писать на студии свой альбом и ему накануне во время поэтической пьянки какие-то придурки сломали челюсть, как Карамелькин стал заниматься коммерцией и теперь всем бесплатно даёт взаймы денег, и о том, что Антон пишет такие маловразумительные романы, что вряд ли напишет что- нибудь хорошее.
Но дальних друзей развезут пароходы, а близких друзей разбросают такси, — перефразировал Антон эпиграф. Потом он о чем-то задумался и снова потерял представление о том, где он находится. Но где бы он сейчас ни находился, теперь его можно узнать издалека.
И не ошибиться.
1991, 1995

  © PANB.RU